Глава III Воспитание Иисуса

     Эта  улыбающаяся   и  в  то  же  время   величественная   природа  была

единственной     воспитательницей     Иисуса.    Он    учился    читать    и

писать[169],   без  сомнения,   по   восточному  методу,  который

заключается в том, что ребенку дают книгу и заставляют повторять ее в такт с

его   маленькими   товарищами   до   тех  пор,   пока   он   не   выучит  ее

наизусть[170].  Однако  сомнительно,  чтобы  он  хорошо   понимал

еврейские книги  на  их оригинальном  языке.  У биографов он их  цитирует  в

переводе   на   арамейский  язык[171];  его  правила  экзегетики,

насколько  мы  можем их  себе представить  по  словам  его  учеников, весьма

походили  на  те, которые тогда были в  ходу  и  составляли дух Таргуммима и

Мидра-шима[172].

     Школьными учителями в иудейских городах  были гаццаны или синагогальные

чтецы[173].  Иисус мало  посещал  школы  более  высокого  уровня,

книжников  или  соферим (быть может, в Назарете их и  не  было),  и  не имел

никакого  звания  из  числа тех,  которые  в  глазах  толпы  дают  права  на

ученость[174]. Но было  бы  большой ошибкой думать, что Иисус был

невеждой в том смысле, как  мы понимаем это слово. У нас школьное воспитание

проводит  черту, резко отличающую  в  отношении  личной  ценности  тех,  кто

получил его,  от  тех, кто  им не воспользовался. Не так было на Востоке,  и

вообще в доброе старое время. То состояние грубости, в котором у нас, в силу

нашей  изолированной  и  чисто  индивидуальной жизни, остается  человек,  не

прошедший  школу, неизвестно  в  обществе,  где  нравственная культура и,  в

особенности,  общий  дух времени взаимно  передаются  благодаря  постоянному

соприкосновению людей между собой. Араб, не имевший никакого учителя, тем не

менее  часто бывает  весьма  развитым,  ибо  его шатер представляет собой  в

некотором  роде открытую  всегда и для всех академию, где  из  встреч  людей

хорошо  воспитанных  рождается   великое  умственное   и  даже  литературное

движение.  Деликатность в  обращении и тонкий  ум на Востоке не имеют ничего

общего  с тем, что у  нас  называют  воспитанием.  Здесь, как  раз наоборот,

педантами  и  неблаговоспитанными  людьми  считают  именно  ученых.  В  этом

социальном  строе  невежество, у  нас осуждающее  человека  занимать  низшую

ступень в обществе, является принадлежностью великого и вполне оригинального

деятеля.[ ]

     Мало  вероятно, чтобы Иисус  знал  греческий язык,  который  вообще был

слабо распространен в  Иудее вне правящих классов и  вне городов, населенных

язычниками, как Кесария[175]. Родным языком Иисуса был сирийский,

смешанный   с    еврейским,    наречие,    на    котором    тогда   говорила

Палестина[176]. Тем  более нет оснований  предполагать,  чтобы он

имел какое-нибудь  понятие о греческой  культуре. Эта  культура была изгнана

палестинскими  учителями,  предававшими  одинаково  проклятию  и  "того, кто

выкармливал   свиней,   и   того,   кто   обучал   своего   сына   греческой

науке"[177]. Во всяком случае,  она  не проникала в такие  мелкие

городки, как Назарет.  Правда,  невзирая  на  проклятия  учителей, некоторые

евреи уже  успели  познакомиться с  эллинской  культурой.  Не говоря  уже об

иудейской школе Египта,  попытки слить  эллинизм с  иудаизмом происходили  в

течение почти двухсот лет; один еврей, по имени Николай из Дамаска, считался

в это  время наиболее выдающимся, наиболее образованным, наиболее  уважаемым

человеком  своего века. Вскоре после  этого  Иосиф  должен был  дать  другой

пример вполне эллинизировавшегося  еврея. Но Николай  был  евреем  только по

крови;    Иосиф    заявляет,    что     он     исключение     среди    своих

соотечественников[178],  и  вся схизматическая  школа  Египта  до

такой  степени отрешилась от Иерусалима, что о ней  не  сохранилось никакого

воспоминания  ни  в Талмуде,  ни  в иудейском  предании. Несомненно,  что  в

Иерусалиме очень мало изучали  греческий  язык, что на греческие науки здесь

смотрели как на нечто опасное и даже рабское, что их объявляли годными самое

большее  для  женщин   в   качестве  украшения[179].  Единственно

изучение Закона считалось  занятием  и либеральным,  и достойным  серьезного

человека[180]. Один ученый раввин ответил так  на вопрос, в какое

время дня всего приличнее преподавать детям "греческую мудрость": "Не днем и

не ночью, ибо сказано о Законе: изучай его день и ночь"[181].

     Итак,  до  Иисуса  не дошел  ни прямо,  ни  косвенно  ни  один  элемент

эллинской  науки.  Он  не  знал ничего, кроме иудаизма;  ум его сохранил  ту

свежую  наивность,   которую  всегда  ослабляет  обширное  и   разнообразное

образование. В недрах  самого иудаизма  он оставался чуждым  многих течений,

нередко параллельных  ему. С одной стороны, на него,  по-видимому, не оказал

непосредственного      влияния     аскетизм     ессеев[182]     и

терапевтов[183]; с другой стороны, ему были неизвестны прекрасные

теории религиозной  философии,  выработанные  иудейской  школой Александрии;

гениальным  истолкователем  их был  его  современник  Филон. Многие  сходные

черты, которые находят  у него  с Филоном[184],  эти превосходные

правила  любви к Богу, и  составляющие как бы созвучие  между  Евангелием  и

сочинениями   знаменитого  александрийского  мыслителя,  объясняются  общими

стремлениями возвышенных умов, внушенными требованиями времени.

     По счастию для него,  он также не изучал  и ту удивительную схоластику,

которая преподавалась в Иерусалиме и  из  которой в ближайшем будущем должен

был произойти Талмуд. Если некоторые из фарисеев и заносили ее в Галилею, то

он  их не  посещал, а  когда впоследствии  вступил в соприкосновение  с этой

пустой казуистикой,  то она  только внушала  ему отвращение.  Тем  не менее,

можно  предполагать,  что   принципы  Гиллеля  были  ему  небезызвестны.  За

пятьдесят  лет  до  него  Гиллель высказывал афоризмы, которые  имеют  много

общего  с  его  афоризмами.  По  своей  бедности,  которую  он переносил  со

смирением,  по  кротости   своего   характера,   по  оппозиции  лицемерам  и

первосвященникам  Гиллель  был  учителем Иисуса[185], если только

можно говорить об учителе там, где речь идет о столь оригинальном человеке.

     Чтение книг Ветхого Завета произвело на него сильное впечатление. Канон

книг  Священного  Писания состоял из  двух главных  частей:  Закона, то есть

Пятикнижия,  и  Пророков,  в  том  виде, как  они  дошли  до  нас.  Обширная

аллегорическая экзегетика применялась ко всем этим книгам и пыталась извлечь

из них то, чего в них не было, но что отвечало потребностям времени.

     Закон,  представлявший  собою не  древние  законы  страны,  но  утопии,

извращенные предписания, благочестивые подлоги времен царей-пиетистов с того

времени,  как  нация   не  имела  более  собственного  правительства,   стал

неистощимой темой для хитрых толкований. Что касается Пророков и Псалмов, то

сложилось убеждение, что  все до  известной  степени мистические выражения в

них  относились к  Мессии, и в нем старались заранее отыскать тип того, кому

суждено  было  осуществить  все национальные упования. Иисус разделял  общие

симпатии к  этого  рода аллегорическим  толкованиям. Но истинная  библейская

поэзия,  ускользавшая  от наивных  иерусалимских толкователей, была  во всей

своей полноте открыта его  дивному гению. Закон,  по-видимому, не производил

на него обаятельного  впечатления;  он думал, что мог  бы создать  и  лучшие

законы.  Но  религиозная  поэзия  Псалмов  находила  чудные  отзвуки  в  его

лирической душе; эти священные  гимны  остались  на  всю жизнь его  духовной

пищей и поддержкой. Истинными его учителями сделались пророки, в особенности

Исайя  и  его продолжатели во  времена пленения,  с их  блестящими мечтами о

будущем,  их  бурным  красноречием,  с  их  бранью,  перемешанной  чарующими

образами. Без сомнения, он читал также и многие апокрифические сочинения, то

есть труды в ту эпоху довольно современные, авторы  коих, чтобы придать себе

авторитет, которым  в  то  время  пользовались лишь  самые древние рукописи,

прикрывались  именами  пророков  и  патриархов. Особенно  его поразила книга

Даниила[186]. Эта книга, написанная неизвестным  экзальтированным

евреем времен Антиоха  Епифана  под  принятым им самим  псевдонимом древнего

мудреца[187],  резюмировала  дух  последнего  времени.  Ее автор,

истинный творец  философии истории, первый осмелился  объявить ход всемирной

истории  и  следовавшие  одна  за  другой  империи не  более  как  явлением,

подчиненным  судьбам  иудейского  народа.  С самой  юности своей  Иисус  был

проникнут  этими  высокими  упованиями. Быть  может, он читал также  и книги

Еноха,  которые  в  то  время  пользовались  уважением  наравне с  Священным

Писанием[188],  и  другие  книги   в  этом   роде,  столь  сильно

возбуждавшие народную фантазию.  Пришествие  Мессии во  всей его  славе и со

всеми  его ужасами,  гибель  наций, обрушивающихся одна на  другую, крушение

неба и  земли  давали постоянно пищу  его воображению,  и  так  как  все эти

перевороты  ожидались  в  ближайшем  будущем,  так  как  многие пытались уже

вычислить срок их наступления,  то  и  вся  область  сверхъестественного,  в

которую увлекают такого рода видения,  начала представляться ему  совершенно

естественной и простой.

     Из каждого слова его наиболее удостоверенных поучений  явствует, что он

не имел ни малейшего  понятия об общем состоянии мира. Он  представлял себе,

что мир разделяется на царства, которые ведут между собой войны; он не знал,

по-видимому,  ничего  ни о "римском мире", ни о  новом  состоянии  общества,

которым прославился его  век. Он не имел определенного  понятия о могуществе

Империи,  до  него  дошло только  имя "Кесаря". На  его глазах  строились  в

Галилее  и в ее соседстве  Тивериада, Иулиада,  Диокесария,  Кесария, пышные

творения   Иродов,  которые  предназначались   ими  для  того,  чтобы  этими

великолепными сооружениями  доказать свое  восхищение римской цивилизацией и

свою преданность членам семьи  Августа;  по странной игре случая, теперь эти

названия, совершенно исковерканные, носят жалкие поселки бедуинов. Вероятно,

он  видел  и  Себасту,  построенную  Иродом  Великим,  показной  город,   по

развалинам которого можно думать, что он перенесен сюда весь  сразу готовым,

подобно  машине,  которую  остается  только  поставить  на  свое место.  Эта

безвкусная архитектура, эти постройки, которые по частям привозились в Иудею

на кораблях, эти сотни  колонн, все одного диаметра, украшавшие какую-нибудь

безвкусную "улицу Риволи",  - вот что он  называл "царствами  мира и всей их

славой".  Но  эта  показная  роскошь,  это  административное  и  официальное

искусство,  конечно,  были  ему  в  высшей степени  не  по  вкусу.  Он любил

галилейские  деревни, эти беспорядочные группы  хижин и сельскохозяйственных

сооружений, отчасти высеченных в скалах, колодцев, гробниц, садов с фиговыми

и  оливковыми  деревьями.  Он  всегда держался  ближе  к природе.  Двор царя

представлялся   ему   местом,    где   все    люди    ходят   в    роскошных

одеждах[189]. Прелестные небывальщины, которыми полны его притчи,

когда   он   выводит  на  сцену[190]   царя   и  знатных   людей,

свидетельствуют, что  он всегда представлял себе аристократическое общество,

как молодой поселянин, который видит "свет" сквозь призму своей наивности.

     Еще менее была ему знакома новая  идея, созданная  греческой ученостью,

эта  основа  всей  философии,  вполне подтвержденная  и  современной наукой,

заключающаяся в отрицании сверхъестественных сил, которые,  по  наивной вере

древних,  управляют будто  бы вселенной. Почти  за сто лет до  него Лукреций

великолепно выразил незыблемость  общего  закона природы.  Отрицание  чудес,

мысль,  что  все в мире  происходит по законам  природы, в которые не  могут

вмешиваться никакие  высшие  существа, была  общепризнанной  во всех великих

школах, во всех странах, получивших науку из Греции. Быть может, эта идея не

была чуждой  также  и Вавилону и Персии. Но об этих  успехах науки  Иисус не

имел  понятия. И быть может,  никогда еще евреи не были так охвачены  жаждой

чудес.  Филон, живший  в крупном  центре  интеллигенции  и получивший весьма

обширное  образование,  обладал  также  знаниями  химерического  характера и

низкой пробы.

     В  этом отношении  Иисус ничем не отличался от своих соотечественников.

Он верил в  дьявола, которого считал за духа  зла[191], и, как  и

весь мир,  воображал,  что  нервная болезнь  происходит  оттого, что больным

овладевает  демон,  который  его  и  волнует.  Чудесное  было  для  него  не

исключением,  а нормальным явлением. Понятие о  сверхъестественном со  всеми

его   невозможностями    создается   лишь   после   того,   как   народилась

экспериментальная   наука   о   природе.  Человек,   не   имеющий   никакого

представления  о  физике, который верит,  что  молитвой  можно изменить  ход

облаков,  болезнь  и  самую  смерть,  конечно,  не   увидит  в  чуде  ничего

особенного, так  как  весь ход вещей для него является результатом свободной

воли Божества.

     В таком  умственном состоянии всегда находился Иисус. Но на его великую

душу такие верования производили совсем другое действие, нежели это бывает у

обыкновенных  людей.  У обыкновенного  человека вера в  особое вмешательство

Божества  вызывает  простодушное легковерие и шарлатанские плутни.  У Иисуса

эта вера связывалась с глубоким сознанием близких сношений между человеком и

Богом и с  преувеличенной верой в внутреннюю силу  человека; эти  прекрасные

заблуждения составляли источник его собственной силы; ибо  если впоследствии

они могли  повредить ему в глазах физика и химика, то в его эпоху они давали

ему такую силу, какой не пользовался ни один человек  ни до него,  ни  после

него.

     Его  своеобразный   характер  обнаружился  очень  рано.  Легенда  любит

рассказывать, что он с детства восстал против родительской  власти и, бросив

избитые  пути, следовал  своему  призванию[192].  Несомненно,  по

крайней  мере,   что  он  не  придавал  значения  родственным   связям.  Его

собственная семья, по-видимому, не любила его[193], и по временам

он  сам бывает  жестким по отношению к  ней[194]. Как  все  люди,

занятые исключительно  своей  идеей,  Иисус  перестал считаться  с  кровными

узами.  Такие натуры признают единственной  связью между  людьми идею.  "Вот

матерь  Моя и братья Мои, - говорил он, указывая на своих учеников,- ибо кто

будет исполнять волю Отца Моего Небесного, тот Мне брат, и сестра, и  мать!"

Но  простые люди понимали  его  иначе, и  однажды  одна женщина сказала ему:

"Блаженно  чрево,  носившее  Тебя, и сосцы,  Тебя питавшие!"  А  он ответил:

"Блаженны слышащие слово  Божие  и соблюдающие его!"[195]. Вскоре

он должен был пойти еще дальше в этом смелом отрицании природы, и мы увидим,

что он отвергнул все  человеческое, кровь, любовь, родину и открыл свою душу

и сердце исключительно идее, представлявшейся ему в виде абсолютной правды.