Повествовательные части, группирующиеся в первом Евангелии вокруг этого

первоначального  ядра,  обладают  различной  степенью  достоверности.  Здесь

встречается   много   легенд,   довольно   смутно   очертанных,  порожденных

благочестием второго  христианского поколения[98]. Повествования,

общие  у   Матфея  и  Марка,   носят  на  себе   следы  ошибок  переписчика,

свидетельствующие      о      недостаточном      его      знакомстве       с

Палестиной[99]. Многие эпизоды повторяются два раза, некоторые из

лиц также раздваиваются; это доказывает, что авторы пользовались  различными

источниками, грубо сличая их между собой[100]. Евангелие от Марка

более  положительно,   более   определенно,   менее  обременено   эпизодами,

вставленными впоследствии. Из  всех  трех синоптиков  он  наиболее  сохранил

древний, оригинальный характер[101], в него меньше всего вкралось

позднейших  элементов. Фактические подробности у Марка  отличаются чистотой,

которой тщетно  было бы  искать у  других  евангелистов. Он  любит приводить

известные  слова  Иисуса на  сирийско-халдейском  языке[102].  Он

полон    мелочных    наблюдений,   которые,    без   сомнения,   принадлежат

свидетелю-очевидцу.   Ничто   не   противоречит  предположению,   что   этот

свидетель-очевидец, видимо,  следовавший всюду за  Иисусом, любивший  его  и

сохранивший  в своей душе его  живой образ, был никто иной,  как сам апостол

Петр, как это и утверждает Папий.

     Что  касается Евангелия  Луки, то его историческая ценность значительно

ниже. Это документ второго разбора. Повествование  носит  здесь более зрелый

характер. Слова  Иисуса более обдуманны, более сочинены. Некоторые сентенции

доведены до крайности и  извращены[103]. Составляя Евангелие  вне

Палестины  и,  конечно,  после  осады  Иерусалима[104], автор его

указывает местности  менее  точно,  нежели  оба  другие  синоптика; он имеет

ложное   представление   о   храме   как   о   здании,   в   которое   ходят

молиться[105];  он  не   упоминает  об   иродианах;  он  опускает

подробности    с    тем,   чтобы    согласовать    между   собой   различные

повествования[106]; смягчает некоторые части, повторять которые в

это  время  было  уже  неудобно  ввиду   того,  что  вокруг   него  идея   о

божественности  Иисуса[107] получала все  более  экзальтированный

характер;   преувеличивает   чудесное[108];   совершает    ошибки

хронологические[109] и топографические[110];  опускает

еврейские   слова[111]  и,  по-видимому,  плохо  знает  еврейский

язык[112],  не  цитирует  ни одного  слова, сказанного Иисусом на

этом  языке,  все  местности называет их греческими  именами,  иногда весьма

неискусно исправляет  слова Иисуса[113]. Чувствуется во всем этом

компилятор, человек, не  видавший непосредственно свидетелей, работающий над

письменными источниками и  позволяющий себе изрядно их  насиловать для того,

чтобы  согласовать между собой. По  всей вероятности. Лука имел  перед собой

первоначальное повествование  Марка и Logia  Матфея. Но он обращается с ними

весьма  свободно;  то он сливает между  собой воедино  два  эпизода  или две

притчи[114];   то  из  одного  делает   два[115].   Он

перетолковывает  документы по собственному разумению; у  него нет абсолютной

объективности Матфея и  Марка. Можно составить себе известное понятие об его

вкусах  и особенностях: он отъявленный  ханжа[116]; он настаивает

на том, что Иисус исполнял все иудейские обряды[117]; он демократ

и  экзальтированный  евионит,  то  есть  большой противник собственности,  и

убежден, что наступит для бедных возмездие[118]; он  любит больше

всего  анекдоты,  на  которых  рельефно  изображается  обращение  грешников,

возвеличение униженных[119], и нередко изменяет древние предания,

чтобы придать  им именно такую окраску[120].  На первых же  своих

страницах он приводит легенды о детстве Иисуса, рассказанные с теми длинными

дополнениями, с теми песнопениями и условными приемами,  которые  составляют

существеннейшие  черты апокрифических  Евангелии. Наконец,  повествование  о

последних днях Иисуса он дополняет некоторыми сентиментальными подробностями

и  приводит  некоторые   слова  Иисуса  редкой  красоты[121],  не

встречающиеся  в более подлинных  повествованиях,  и  в  которых чувствуется

влияние  легенды.  Лука  заимствовал их,  вероятно,  из какого-нибудь  более

позднего сборника,  рассчитанного  главным образом  на  то, чтобы  возбудить

благочестивые чувства.

     Естественно, что по отношению к документу такого рода требуется большая

осторожность.  Но  было  бы так  же неблагоразумно  пренебрегать им,  как  и

пользоваться им без  разбора.  Лука имел перед глазами оригиналы, которых  у

нас  нет.  Он  не столько  евангелист, сколько биограф Иисуса,  "гармонист",

корректор наподобие Марсиона и Татиена.  Но это биограф первого века, дивный

художник, который независимо от разъяснений, почерпнутых им в самых  древних

источниках, изображает характер  основателя необыкновенно удачными штрихами,

с  воодушевлением,  рельефностью,  которых нет у других синоптиков. В чтении

его Евангелие наиболее обаятельно, ибо к несравненной красоте общего фона он

прибавляет художественность, чрезвычайно оригинально усиливающую впечатление

от всего портрета, без малейшего ущерба его правдивости.

     В общем  можно сказать, что редакция  синоптиков прошла  три стадии: 1)

состояние  оригинального  документа  (logia  Матфея, lekthenta е  prakthenia

Марка), - первая, ныне не существующая редакция; 2) состояние простой смеси,

где оригинальные документы без всякого  предумышления слились в одно  целое,

причем  нигде  нельзя подметить  никаких личных взглядов авторов  (Евангелия

Матфея  и  Марка  в  их  нынешнем  виде);  и  3)  состояние  комбинирования,

обдуманного  и   намеренного  редактирования,  в  которых  ощущаются  усилия

примирить между собой  различные версии (Евангелие Луки, Евангелия Марсиона,

Татиена  и  пр.).  Евангелие от  Иоанна,  как уже было сказано, представляет

собой творение совсем другого порядка и стоит совершенно особняком.

     Можно   заметить,   что   я  совсем   не   пользовался  апокрифическими

Евангелиями. Эти сочинения  ни в каком  отношении не могут быть поставлены в

уровень   с   каноническими   Евангелиями.   Это   плоские   и    ребяческие

разглагольствования;  большею   частью  в   основе  их   лежат  канонические

Евангелия, и к ним  они не прибавляют никогда ничего  ценного. Напротив, я с

большим вниманием  занимался  собиранием  отрывков,  сохранившихся  у  Отцов

Церкви,   старинных  Евангелий,   существовавших   некогда   параллельно   с

каноническими  и  ныне затерянных, каковы Евангелие от  Иудеев, Евангелие от

Египтян,  Евангелия Иустина, Марсиона,  Татиена[122].  Два первые

особенно важны, потому что  они редактированы на арамейском языке, как Logia

Матфея,  потому что они,  по-видимому, представляют собой вариант Евангелия,

приписываемый этому  же  апостолу, и  потому  что  они  служат Евангелием  у

евионитов,  то  есть  у  тех  мелких  христианских  общин  Вифании,  которые

сохранили  употребление сирийско-халдейского языка и которые, по-видимому, в

некоторых отношениях продолжали род Иисуса. Но следует сознаться, что  в том

виде,  в  каком они  дошли  до  нас, эти  Евангелия в  смысле авторитетности

уступают редакции Евангелия от Матфея, которое мы имеем.

     Теперь, я полагаю, станет ясно, какую именно историческую цену я придаю

Евангелиям. Это не биография вроде  Светония и не  легендарные вымыслы вроде

Филострата; это легендарные биографии. Я охотно сопоставил бы их с легендами

святых,  с жизнеописаниями  Плотина, Прокла,  Исидора  и другими  творениями

этого  же  рода,  в которых  историческая правда и  стремление  дать образцы

добродетелей   комбинируются   в   различных  пропорциях.   В  них  особенно

чувствуется неточность, составляющая одну из основных черт всякого народного

творчества. Представим себе, что лет пятнадцать-двадцать тому назад, три или

четыре  старых солдата  Империи взялись бы каждый  по-своему написать  жизнь

Наполеона по своим воспоминаниям. Ясно, что в их повествованиях оказались бы

многочисленные  ошибки, сильные противоречия. Один из них поставил бы Баграм

раньше Маренго;  другой, не  колеблясь, описал  бы, как  Наполеон изгнал  из

Тюльери  правительство  Робеспьера;  третий пропустил  бы  экспедиции  самой

высокой  важности.  Но,  конечно, из  таких  наивных рассказов в  результате

получилась бы одна в высокой степени правдивая вещь, это характер  героя, то

впечатление,  которое  он производил на окружающих. И в этом смысле подобные

народные истории имели бы большее значение, нежели претенциозная официальная

история. То же самое можно сказать об  Евангелиях. Обратив все свое внимание

исключительно  на  то,  чтобы  выставить  превосходство своего учителя,  его

чудеса,  его  проповеди, евангелисты  обнаруживают  полнейшее  равнодушие ко

всему, что не относится к самому духу учения Иисуса. Разноречию относительно

времени,  места,  лиц  они  не  придавали  никакого  значения; ибо насколько

каждому  слову Иисуса они приписывали  высшую степень вдохновения, настолько

же они  были  далеки от  признания  подобного вдохновения  у редакторов. Эти

последние  и  сами  смотрели  на  себя  лишь как  на простых  переписчиков и

заботились только об одном: не пропустить ничего,

     что им было известно[123].

     Бесспорно, что к таким воспоминаниям должны были  примешиваться отчасти

предвзятые идеи.  Многие  рассказы, у  Луки в  особенности, вымышлены, чтобы

резче выделить известные черты  физиономии Иисуса. Самый его облик ежедневно

претерпевал  изменения. Иисус был бы  единственным  в  своем роде явлением в

истории, если  бы  при той роли, которую он  играл, он не  преобразился бы в

самое  короткое время. Легенда  Александра  возникла прежде, чем  пресеклось

поколение  его  полководцев,  товарищей  по  оружию; легенда  Св.  Франциска

Ассизского  возникла  еще  при  его  жизни.  Быстрая метаморфоза сама  собой

произошла  в  течение  двадцати или  тридцати лет,  последовавших за смертью

Иисуса,  и  внесла  в  его биографию все  признаки идеализированной легенды.

Смерть делает еще совершеннее  самого совершенного человека; она  уничтожает

все его  недостатки в глазах тех, кто его любил. Сверх  того, одновременно с

желанием изобразить  его, хотели  и  возвеличить  его. Много анекдотов  было

придумано, только  чтобы  доказать,  что в  нем  осуществились  пророчества,

которые считались мессианскими. Но не отрицая важного значения этого приема,

не все им можно объяснить. Ни одно из иудейских сочинений той  эпохи не дает

серии  точно  формулированных  пророчеств,  которые  предстояло  осуществить

Мессии.  Многие   из   мессианских  ссылок,   открытых   евангелистами,  так

недоказательны,  извращены,  что  нет   основания   думать,  чтобы  все  это

соответствовало общепринятому  учению. То  рассуждали таким образом: "Мессия

должен  совершить такое-то дело;  так  как  Иисус  есть  Мессия,  то  Иисус,

следовательно,  и  совершил это  дело".  Или наоборот:  "С Иисусом произошло

то-то;  так  как  Иисус   есть  Мессия,  то  это   же  должно   произойти  с

Мессией"[124]. Слишком простые объяснения  всегда бывают неверны,

если  речь идет  об анализе основ  тех глубоких  созданий народного чувства,

которые  ставят  в  тупик   все  системы  своим  богатством   и  бесконечным

разнообразием.

     Едва  ли  существует  необходимость  упоминать  о том,  что,  пользуясь

подобными документами и желая  брать из них  только несомненно установленные

факты,  приходится  ограничиваться  общим  очерком. Почти  во  всех историях

древности,  даже  и в  тех, которые гораздо  менее  легендарны,  нежели эта,

подробности  дают  повод  для  бесконечных  сомнений.  Если  перед нами  два

рассказа об  одном  и том же факте, то  весьма редко бывает,  чтобы  они оба

совпадали.  Но  при наличии  одного  лишь  рассказа  тем  более  причин  для

затруднений. Можно утверждать, что из числа анекдотов, изречений, знаменитых

речей,  передаваемых   историками,  нет   ни  одного   достоверного.   Разве

существовали  стенографы  для  записи этих  крылатых слов? Разве был  всегда

наготове летописец, который бы записывал жесты, приемы, чувства исторических

лиц?  Сколько бы мы ни старались  выяснить истину  насчет  того, как  именно

произошел  тот или другой  современный факт,  мы  этого  не  достигнем.  Два

рассказа свидетелей-очевидцев об одном и том же событии существенно разнятся

один  от  другого. Следует  ли  поэтому  отказываться  от  всяких  красок  в

повествовании и ограничиваться изложением одних условных фактов? Это значило

бы уничтожить историю. Разумеется,

     я  уверен,  что  за исключением  некоторых кратких  афоризмов, особенно

запечатлевшихся в памяти, ни  одно из  изречений,  передаваемых Матфеем,  не

может считаться буквальным; таким  качеством  едва  могут  похвалиться  наши

стенографические  отчеты.  Я  охотно  признаю,  что превосходный  рассказ  о

Страстях  во  многих  отношениях  только приблизительно верен.  Но,  однако,

возможно  ли  составить  историю  Иисуса,  выпустив из  нее  эти  проповеди,

благодаря  которым физиономия его  бесед передана  нам с  такой  живостью, и

ограничиться в ней, подобно Иосифу и Тациту, одним сообщением,  что  "он был

предан    смертной    казни    по   распоряжению   Пилата,    подстрекаемого

первосвященниками"? По-моему,  это было бы  еще  большей неточностью, нежели

та, которою мы  рискуем, допуская  подробности, почерпнутые нами из текстов.

Подробности эти не буквально верны, но в них  заключается высшая правда; они

более истинны, нежели голая истина, в том смысле, что они представляют собой

истину,  которая  получила  выразительный,  красноречивый характер,  которая

возведена на высоту идеи.

     Я прошу  тех  читателей, которые найдут, что я дал  преувеличенную веру

повествованиям,  большей  частью легендарным, принять в  расчет  высказанное

здесь  мною  соображение.  К  чему   сведется   жизнь  Александра,  если  мы

ограничимся лишь фактами, точно известными о  ней? Даже традиции, неверные в

известной  своей  части, заключают  в себе долю  истины, которою  история не

может  пренебрегать.  Никто  не  упрекал  Шпренгера  за то,  что,  составляя

жизнеописание Магомета, он слишком считался с Хадифом или устными преданиями

о пророке и нередко  приписывал своему герою буквальные выражения, известные

лишь  из  этого источника.  Между  тем,  предания о Магомете в  историческом

отношении ничуть не выше изречений и повествований, составляющих  Евангелия.

Они были написаны в промежутке  времени от 50 до 140 года геджиры. Составляя

историю   иудейских  школ   в  эпохи,   предшествовавшую  и  непосредственно

следовавшую  за возникновением христианства, никто не  затруднится приписать

Гиллелю, Шанмаи, Гамалиилу принципы, которые им приписывают  Мишча и Гемара,

несмотря на то, что эти обширные компиляции были редактированы много сот лет

спустя после этих учителей.

     Что же касается тех  читателей, которые,  наоборот, думают, что история

заключается  в  воспроизведении  без  всяких  толкований  дошедших  до   нас

документов,  я  прошу их заметить, что в  данном случае это непозволительно.

Четыре главные документа явно противоречат друг другу; сверх того, иногда их

исправляет  Иосиф. Приходится выбирать.  Если  мы утверждаем, что  известное

событие  не  могло произойти в одно  и то  же  время  двояким  способом  или

способом невозможным,  то это не значит, что мы  вносим  в историю априорную

философию. Если историк обладает многими различными вариантами одного и того

же  факта,  если  легковерие  приплело  ко всем этим вариантам  баснословные

подробности, то из этого он  не должен  заключать, что самый  факт  ложен; в

подобном случае он  должен  быть осторожным,  обсуждать тексты,  прибегать к

наведению. Есть категория рассказов, по отношению к которым соблюдение этого

принципа  особенно необходимо;  это рассказы  о сверхъестественном. Если  мы

стараемся объяснить такие рассказы или свести их  к легендам, это не значит,

что  мы  искажаем  факты  во  имя  теории; это  значит  исходить  именно  из

соблюдения фактов. Ни одно из чудес, которыми переполнены старые истории, не

происходило с научной обстановке. Ни разу  еще не  изменявший  нам опыт учит

нас,  что чудеса происходят только в эпохи и странах, где в  них  верят, при

людях, склонных  в  них верить. Никогда  ни  одного чуда  не  происходило  в

собрании людей, умственно  способных констатировать чудесный характер факта.

Но ни  люди из народа,  ни вообще публика в этом  не компетентны.  Для этого

потребуются  большие  предосторожности и долговременная привычка  к  научным

исследованиям.  Разве  мы не  видели в  наши  дни,  как публика  становилась

жертвой   грубых   фокусов   или   ребяческих   иллюзий?   Чудесные   факты,

засвидетельствованные целым населением небольших городов, благодаря строгому

следствию оказывались уголовным  преступлением[125].  Но  так как

доказано,  что  никакое  чудо  в   наше   время  не  выдерживает  серьезного

расследования, то не остается ли заключить, что, вероятно, и чудеса  прошлых

времен, происходившие на глазах толпы, точно так  же оказались бы  иллюзией,

если бы возможно было подробно разобрать их.

     Следовательно,  мы изгоняем чудо из истории  не во имя  той  или другой

философии, а во имя постоянного опыта. Мы не говорим, что "чудо невозможно";

мы говорим, что "до  сих пор не было констатировано ни одного чуда". Что  мы

сделаем, если завтра выступит чудотворец с гарантиями, достаточно серьезными

для того, чтобы им заняться, и, предположим, заявит, что он может воскресить

мертвого?  Мы  составим комиссию из физиологов,  физиков,  химиков, из людей

опытных в  исторической критике. Эта комиссия выберет  труп, убедится в том,

что он  действительно  мертв,  назначит  зал,  где  будет  произведен  опыт,

установит все  необходимые предосторожности,  чтобы  не  оставалось  никаких

сомнений.  Если  при  таких  условиях  произойдет   воскресение,   то  будет

установлена   вероятность  его,  почти  равная  несомненности.  Но  так  как

необходимое свойство опыта  заключается в том, что он может  быть повторяем,

так  как мы должны иметь возможность повторить то, что  нами  раз сделано, и

так как в понятие  о чуде не входит вопрос о том, что трудно и что легко, то

чудотворца пригласят повторить его чудесное деяние при других условиях,  над

другими  трупами, в другой обстановке. Если чудо будет каждый раз удаваться,

то   будут   доказаны   две  вещи:   во-первых,   что   в   мире   случаются

сверхъестественные  факты  и,  во-вторых,   что  способность  совершать   их

принадлежит  или может быть передаваема известным лицам. Но кто же не знает,

что при таких условиях никогда не происходило  чудес, что  до сих пор всякий

раз  чудотворец  сам выбирал предмет  для  опыта, обстановку,  публику, что,

кроме  того, чаще всего  сам народ, вследствие  присущей  ему  непреодолимой

потребности видеть в великих событиях, в великих деяниях нечто божественное,

создает легенды о  чудесах задним  числом? Итак, пока состояние наших знаний

не  изменится,  мы будем придерживаться  того принципа исторической критики,

что рассказ  о сверхъестественном не может быть принят как  таковой, что  он

всегда   указывает  на  легковерие  или  обман,  что  обязанность   историка

истолковать  его  и  открыть,  какова  в  нем  доля  правды  и  какова  доля

заблуждения.

     Таковы правила, которым я следовал при составлении настоящего труда.  К

чтению текстов я имел возможность присоединить важный источник для освещения

фактов - личное посещение тех мест, где происходили события. Научная миссия,

имевшая задачей исследование древней  Финикии и находившаяся в  1860  и 1861

гг. под  моим руководством, дала мне случай поселиться на границах Галилеи и

часто по ней  путешествовать. Я  изъездил всю  евангельскую область вдоль  и

поперек;  побывал  в Иерусалиме, на Хевроне,  в Самарии;  я не  пропустил ни

одной местности,  сколько-нибудь имевшей значение для  истории Иисуса. Таким

образом  вся  эта  история, которая  на пространстве веков  как  бы  висит в

облаках  невещественного   мира,   получила   в  моих  глазах  плоть,  такую

реальность, что  это  меня  изумило. Поразительная согласованность текстов с

местностью,  чудесная  гармония евангельского идеала с пейзажем, послужившим

для него рамкой, были для  меня истинным откровением.  У меня перед  глазами

явилось пятое Евангелие, отрывочное, но все же доступное для чтения, и с той

поры  сквозь   повествования  Матфея  и  Марка  мне  представлялось  уже  не

отвлеченное существо, о котором можно сказать, что такого никогда не было на

свете,  а  дивный  образ  человека, который  живет, движется. Летом,  будучи

вынужден переселиться в Газир, в Ливанских горах, чтобы немного отдохнуть, я

беглыми   чертами   запечатлел  образ,  который  предстал  передо   мной,  и

результатом этого  явился  мой труд. Когда  жестокое испытание ускорило  мой

отъезд отсюда, мне оставалось лишь проредактировать несколько страниц. Таким

образом, эта  книга  была  написана очень  близко от тех мест,  где  родился

Иисус. Со времени моего возвращения  оттуда[126]  я  беспрестанно

пополнял и  проверял в  подробностях те  наброски, которые  спешно  писал  в

маронитской хижине, имея при себе лишь пять-шесть книг для справок.

     Быть может, многие пожалеют о  том, что мой труд принял, таким образом,

характер биографии. Когда я задумал в первый раз историю начал христианства,

я  действительно хотел  написать историю учений,  в которой людям не было бы

отведено  почти никакого  места;  Иисус  был бы  едва  лишь упомянут  в ней;

задачей  такой  истории  было  бы,  главным  образом,  показать,  как  идеи,

созданные его именем, зародились и потом распространились по всему свету. Но

впоследствии я понял, что история состоит не из одних отвлечении, что люди в

ней  имеют  больше  значения,  нежели  доктрины.  Реформация   совершена  не

известной теорией об оправдании и искуплении, а Лютером, Кальвином. Парсизм,

элленизм, иудаизм  могли  бы комбинироваться под  всеми возможными  формами,

учения о воскресении из  мертвых и о "Слове" могли бы развиваться веками, не

создав  того плодотворного,  единственного,  грандиозного  явления,  которое

носит  название христианства. Это  явление  -  дело  рук Иисуса, Св.  Павла,

апостолов. Написать  историю  Иисуса,  Св. Павла,  апостолов  это  и  значит

написать историю  начал  христианства. Предшествовавшие религиозные движения

относятся  к  нашей теме  лишь поскольку они служат для  объяснения личности

этих необыкновенных людей, которые, конечно, не могли не иметь связи  с тем,

что им предшествовало.

     В  этом усилии оживить великие  души прошлого  позволительно  допустить

известную   долю   прорицаний  и   предположении.  Жизнь  великого  человека

представляет  собой органическое целое,  которое нельзя  изобразить  простым

подбором  мелких  фактов. Необходимо,  чтобы  глубокое чувство охватывало  и

объединяло  всю их совокупность. В таком деле хорошим руководителем является

художественное чутье; здесь  было  бы над чем поработать такому  выдающемуся

художнику,  как  Гете.  Существенным  условием художественного  произведения

является  создание жизненного целого, в котором все части соответствуют друг

другу и подчинены одна другой. В историях, вроде настоящей, важным признаком

приближения  к  истине  можно признать  такое  комбинирование  текстов,  при

котором составилось  бы вполне логичное  и правдоподобное повествование и не

слышно  было бы ни  одной  фальши. На  каждом  шагу  надо  сообразоваться  с

внутренними законами жизни, с ходом органических процессов, с законами света

и теней; ибо здесь речь  идет не об  установлении фактических обстоятельств,

которые невозможно проверить, а  о том,  чтобы открыть  самую  душу истории;

надо исследовать не маловероятность мелочей, а  правильность общего чувства,

правдивость красок. Всякая черта, не  соответствующая правилам классического

повествования, есть уже предостережение в  этом отношении, ибо факт, который

является   предметом   рассказа,   соответствовал   природе   вещей,    был,

следовательно,  натурален, гармоничен. Если автору не удается дать ему такой

характер, то это  бесспорный  признак того, что  факт  недостаточно выяснен.

Предположим, что художник, взявшись реставрировать Минерву  Фидия по  старым

описаниям, создал бы нечто сухое, нескладное,  неестественное; что следовало

бы  заключить из этого?  Только одно: что  тексты  нуждаются в  освещении их

художественным вкусом,  что над ними нужно  осторожно  поработать  для того,

чтобы они сблизились  и составили  целое, в котором  все данные пришли  бы в

счастливое сочетание.  Но  можно  ли  быть  уверенным,  что  в таком  случае

получится точка в  точку  греческая  статуя? Нет;  но, по  крайней мере, это

будет уже не карикатура; получится  общий дух художественного  произведения,

одна из тех форм, в которой оно могло существовать.

     Это постоянное  ощущение  перед собой живого организма я, не колеблясь,

взял своей руководящей нитью в  общем расположении повествования. Достаточно

прочитать  Евангелия, чтобы убедиться в том,  что редакторы их, имея в  душе

очень  верный  план жизнеописаний Иисуса,  не  руководствовались  достаточно

точными хронологическими датами; кроме того, и Папий особенно отмечает это и

подтверждает мое мнение свидетельством, по-видимому,  почерпнутым  у  самого

апостола Иоанна[127]. Выражения: "во время оно", "после того...",

"тогда...",  "и  бысть, что..."  и подобные означают лишь  простые переходы,

предназначенные для связи между различными эпизодами. Оставить все указания,

даваемые Евангелиями, в том беспорядке, в каком  они переданы нам преданием,

не значило бы написать историю Иисуса, совершенно так же, как нельзя было бы

в  биографии какого-нибудь  знаменитого лица  смешать в  одну  пеструю  кучу

письма и анекдоты, относящиеся к его молодости,  старости, зрелому возрасту.

Коран, представляющий так  же в самом  спутанном  виде обрывки из  различных

эпох  жизни  Магомета, открыл  свой секрет гениальному  критику; ныне  почти

совершенно  точно установлен тот  хронологический  порядок,  в  котором были

написаны  эти  отдельные  части.  Такая разработка Евангелия  представляется

делом гораздо более трудным, так как жизнь  Иисуса была менее продолжительна

и в ней было меньше внешних  событий,  нежели в жизни основателя ислама. Тем

не менее попытку найти нить, чтобы  при ее помощи выйти из этого  лабиринта,

нельзя  было  бы  назвать  бесплодным  кропотливым  трудом.  Мы  не  слишком

злоупотребим правом создавать гипотезы,  если  предположим,  что  основатель

религии начинает  с  того, что опирается на моральные  афоризмы, которые уже

циркулируют   в  его   эпоху,   и   на   приемы,   которые   в   его   время

общеупотребительны.  Достигнув  известной зрелости  и  вполне овладев  своей

идеей,  он  находит удовлетворение  в особом  роде  спокойного, поэтического

красноречия, уклоняющегося от всяких словопрений, кроткого и свободного, как

чистое  чувство.  Постепенно  он  экзальтируется,  приходит  в  возбуждение,

встречая оппозицию, и кончает полемикой и резким осуждением. Таковы периоды,

которые можно ясно различить в Коране. Порядок, принятый с необычайно тонким

тактом  синоптиками,  предполагает аналогичный  ход. Прочитайте  внимательно

Матфея, и в распределении поучений вы увидите градацию,  довольно сходную  с

той, которую  мы указали выше. Сверх того, обратите внимание на сдержанность

в  оборотах  речи,  которыми мы пользуемся,  когда  дело  касается изложения

прогресса идеи Иисуса. Читатель может, если он это предпочитает, усматривать

в подразделениях, принятых  в этом  отношении, лишь перерывы, неизбежные при

методическом изложении глубокой и сложной мысли.

     Наконец,  если  любовь  к  предмету  может помочь  его  уразумению, то,

надеюсь, читатель  признает, что в таком именно отношении  к делу у меня  не

было  недостатка.  Для  того,  чтобы  написать историю религии,  необходимо,

во-первых,  исповедовать ее  в  прошлом (без  этого нельзя  понять, чем  она

прельстила  и  удовлетворила человеческое  сознание) и, во-вторых,  потерять

абсолютную веру в нее,  ибо абсолютная вера не вяжется с правдивой историей.

Но любовь возможна без веры. Для того, чтобы не быть привязанным ни  к одной

из форм, вызывающих обожание людей, нет надобности отказываться от того, что

в них есть доброго и прекрасного. Никакое переходящее явление не исчерпывает

божества; Бог открывался людям до Иисуса, будет открываться им и после него.

Проявления Бога,  скрытого  на дне человеческого сознания, все одного и того

же  порядка,  хотя они  бывают существенно различны между собой, и  при этом

носят тем более божественный характер,  чем более они  велики и  неожиданны.

Поэтому Иисус не может принадлежать исключительно тем, кто называет себя его

учениками. Он составляет гордость  всякого, кто носит в своей  груди  сердце

человеческое.  Слава  его  заключается  не  в том, что он выходит за пределы

всякой истории;  истинное поклонение ему  заключается в  признании, что  вся

история без него непостижима.