Глава XXVIII Существенные черты дела Иисуса.

     Как мы видели,  Иисус  никогда не  распространял  своей деятельности за

пределы иудаизма. Хотя симпатия его ко всем отверженцам правоверия побуждала

его допустить язычников в Царство  Божие, хотя он не  раз посещал  языческие

страны  и  жил  в них, хотя один  или два раза  отмечается его благосклонное

отношение  к  неверным[1337], все же можно сказать, что жизнь его

вся  целиком протекла в  небольшом,  тесно  замкнутом  мире,  в  котором  он

родился. Греческие и римские страны о нем и не слыхивали; имя его появляется

у светских авторов лишь спустя сто лет и то лишь косвенно, по поводу бунтов,

вызванных  его  учением,   или  преследований,  которым   подвергались   его

ученики[1338].

     В  недрах  самого  иудаизма  Иисус  не  произвел  также  сколько-нибудь

сильного впечатления. Филон, умерший около 50 г., не имел о нем ни малейшего

понятия. Иосиф, родившийся в 37 г., упоминает об его казни лишь в нескольких

строках[1339], как об явлении второстепенной важности; перечисляя

секты  своей  эпохи,  он  даже  пропускает   христиан[1340].  Юст

Тивериадский,  историк,  современный  Иосифу,  даже  не называет  Иисуса  по

имени[1341].  С  другой  стороны,  и в  Мишне нет ни следа нового

учения; соответствующие места в двух Гемарах,  где  основатель  христианства

назван   по    имени,   были    редактированы   не    раньше   IV    или   V

веков[1342].  Существо  дела  Иисуса  заключалось  в  том,  чтобы

создать  радом  с  собой  круг  учеников,  которым  он  внушил  безграничную

привязанность к  себе  и в грудь  которых он  заронил зародыш своего учения.

Заставить полюбить  себя  "до  такой  степени, чтобы и после  смерти  его не

переставали бы  любить",  таково  было мастерское дело  Иисуса и именно  это

более всего поражало его современников[1343].  Учение его было до

такой степени  мало догматичным, что он  никогда  не  думал записать его или

поручить сделать это другим. Человек  делался  его  учеником  не потому, что

верил в  то или  другое, но потому что привязывался к его личности и начинал

его любить. Все, что осталось от него, это несколько сентенций, собранных по

памяти   его  слушателями,  и,  в  особенности,   его   нравственный  тип  и

произведенное им впечатление.  Иисус не был основателем догматов, создателем

символов;  он  был инициатором  мира, проникнутого новым  духом. Менее всего

были  христианами, с  одной  стороны,  учители  греческой  Церкви,  которые,

начиная с  IV  века,  увлекли  христианство на  путь наивных  метафизических

словопрений,  и,  с  другой  стороны,  схоластики латинских  Средних  веков,

пожелавшие извлечь  из Евангелия тысячи  пунктов одной колоссальной "Суммы".

Быть христианином  означало в первые  времена  христианства - прилепиться  к

Иисусу с тем, чтобы удостоиться Царства Божия.

     После  этого понятно,  каким  образом,  благодаря своей  исключительной

судьбе,  чистое  христианство  доныне,  по  прошествии  восемнадцати  веков,

сохраняет   характер  всеобщей   и   вечной   религии.  Это   потому,   что,

действительно,   в  некоторых  отношениях   религия   Иисуса  представляется

окончательной.  Христианство как  результат совершенно самобытного духовного

движения, отрешившись  с  самого  своего  рождения  от  всяких догматических

рамок,  выдержав трехсотлетнюю борьбу за  свободу  совести,  несмотря на все

последующие свои падения, до сих пор пожинает плоды столь выдающегося своего

происхождения. Чтобы обновиться, ему  остается лишь  вернуться к  Евангелию.

Царство Божие в нашем познании значительно отличается от сверхъестественного

пришествия,  которое,  по  понятиям первых  христиан, должно было явиться  в

облаках. Но чувство, которое Иисус  внес в мир, то  самое, что и  у нас. Его

совершенный  идеализм  есть высшее  правило  жизни  добродетельной  и полной

отрешения. Он создал небо чистых душ, где находится то, чего тщетно ищут  на

земле,  совершеннейшее  благородство детей  Божиих, полная  святость, полное

отрешение  от  мирской  грязи, наконец,  свобода,  которую реальное общество

исключает как  нечто  недостижимое и которая  может  иметь  всю свою полноту

только лишь  в  области мысли.  И великим  учителем  тех,  кто  находит себе

прибежище  в  этом  идеальном  рае,  является опять-таки  Иисус.  Он  первый

возвестил  царство  духа;  он  первый  возвестил,  и  притом своими  делами:

"Царство Мое не от мира сего". Ему  принадлежит, конечно, основание истинной

религии. После него  остается  лишь развивать  ее и  заставлять ее приносить

свои плоды.

     Таким образом, "христианство" сделалось почти синонимом "религии". Все,

что будет  совершаться  вне этой великой и прекрасной христианской традиции,

останется бесплодным. Иисус создал в человечестве религию, как Сократ создал

в нем философию, Аристотель - науку. Философия  существовала и  до  Сократа,

как наука - до Аристотеля. Со времен Сократа и Аристотеля  философия и наука

сделали громадные успехи, но все было основано  на том  фундаменте,  который

они заложили. Точно так  же до Иисуса религиозная мысль претерпела несколько

переворотов; со  времен Иисуса она  сделала  великие приобретения, но тем не

менее человечество не вышло и не выйдет из существа, созданного  Иисусом; он

установил  навсегда способ, каким  следует познавать  чистый  культ. Религия

Иисуса не имеет  границ. У Церкви были свои  эпохи и фазы;  она замкнулась в

символах, которые имели или будут иметь  лишь  одну  эпоху; Иисус же основал

религию  абсолютную,  которая  ничего  не  исключает,  которая   ничего   не

определяет, кроме разве чувства. Его символы - не установленные догматы; это

образы,  которые  могут  подлежать  самым  бесконечным  толкованиям.  Тщетно

старались  найти в Евангелии богословскую  предпосылку.  Все вероисповедания

представляют  собой  идею Иисуса  в  различном  одеянии, почти  так  же, как

средневековая  схоластика,  провозглашая  Аристотеля  единственным   творцом

законченной  науки, извращала  в  то  же  время  мысль  Аристотеля. Если  бы

Аристотель  мог присутствовать  при  прениях,  которые  вела  эта школа,  он

отвергнул бы  ее узкую доктрину; он встал бы на стороне прогрессивной партии

ученых против  рутины, прикрывавшейся его  авторитетом, и  аплодировал бы ее

противникам.  Точно так  же,  если бы  Иисус вернулся  и жил  среди нас,  он

признал бы своими учениками не тех, кто пытается замкнуть всего его  целиком

в  несколько  фраз  катехизиса,  но  тех, кто продолжает его  дело. Во  всех

великих  орденах вечная слава  принадлежит тем,  кто положил первый  камень.

Возможно,  что  в  "Физике" и "Метеорологии" нашего времени  не  найдется ни

одного слова из трактатов Аристотеля, озаглавленных этими словами;  и тем не

менее Аристотель остается основателем  естествоведения.  Каковы  бы ни  были

преобразования  догмата,   Иисус  останется  в  религии  создателем  чистого

чувства;  Нагорную проповедь  ничто  не  превзойдет.  Никакой  переворот  не

уничтожит нашей связи с той великой интеллектуальной и моральной  семьей, во

главе которой сияет имя Иисуса. В этом смысле мы остаемся христианами,  даже

когда расходимся почти во всех пунктах с христианским преданием, которое нам

завещано прошлым.

     И это великое  дело было личным делом Иисуса. Для того, чтобы заставить

до такой степени  обожать себя, нужно заслуживать обожание. Любовь не  может

существовать без объекта, способного ее зажечь, и  если бы  даже мы не знали

об Иисусе ничего,  кроме  той  страстной  любви,  которую  он внушал  к себе

окружающим, то этого было бы  достаточно для  нас, чтобы утверждать, что  он

был велик и чист. Вера, энтузиазм, стойкость первого христианского поколения

объясняются только  предположением,  что все  движение  было  обязано  своим

происхождением личности колоссальных  размеров. Исследуя чудесные дела эпохи

веры, наша  мысль  получает два  впечатления,  одинаково  роковые для верной

исторической критики. С одной  стороны,  является побуждение  признавать эти

дела  безличными,  приписывать коллективному  воздействию то, что составляет

дело  личной  могучей  воли   и  высокого  ума.  С  другой   стороны,  мысль

отказывается признать  такими же обыкновенными людьми, как и  мы, виновников

этих  необычайных движений,  решивших судьбы человечества. Но возьмем  силы,

скрытые  в  природе  человека  в  более  широком  смысле.  Наши цивилизации,

управляемые полицейской  регламентацией,  не  могут иметь  даже  отдаленного

представления  о  том,  что  значила личность  в эпоху, когда  для  развития

оригинальности  каждого  человека  представлялось самое  широкое и свободное

поприще.  Возможно  ли предположить,  чтобы  в  какой-нибудь каменоломне  по

соседству с какой-нибудь столицей  нашей  эпохи поселился отшельник, который

временами  являлся  бы  оттуда  во дворец государей, не обращая внимания  на

стражу, и повелительным тоном возвещал бы царю, что  приближается переворот,

вызванный  его  проповедью.  Сама мысль о возможности в наше время подобного

факта вызывает у нас усмешку. Между тем, таков был пророк  Илия. Илия Фезбит

нашего времени не прошел бы даже за решетку  Тюльери. Не менее непонятны при

социальных условиях, в которых  мы живем, проповедь Иисуса и  его  свободная

деятельность в Галилее. Будучи свободны от  нашей  условной  вежливости,  не

получив,  подобно нам,  однообразного воспитания,  которое  так ограничивает

нашу индивидуальность,  эти  цельные  натуры  вносили  в  свою  деятельность

поразительную энергию. Они представляются нам  гигантами героической  эпохи,

лишенными  всякой  реальности. Какое  глубокое заблуждение!  Люди  эти  были

нашими  братьями; они были нашего  роста, чувствовали  и мыслили так же, как

мы. Но дыхание Бога свободно доходило к ним, у нас же оно сковано  железными

цепями мещанского общества и осуждено на безнадежную посредственность.

     Поэтому поставим личность Иисуса на высшую точку человеческого величия.

Не дадим преувеличенному недоверию к легенде, которая постоянно вводит нас в

мир  сверхъестественного,  поселить   в  нас  заблуждение.  Жизнь  Франциска

Ассизского  тоже вся  соткана  из  чудес.  Сомневался ли  кто-либо  на  этом

основании в существовании и роли Франциска Ассизского? Не  будем доказывать,

что слава основания христианства должна  принадлежать толпе первых христиан,

а  не тому, кого обоготворила легенда. Неравенство людей на Востоке выражено

гораздо резче,  чем у нас. Там  мы нередко можем встретить в общей атмосфере

злобы такие характеры, влияние которых нас  приводит  в изумление. Иисус  не

только  далеко не был создан своими учениками, но  представляется неизмеримо

выше  их  во  всех отношениях. Они  были, за исключением  Св. Павла  и, быть

может, Св. Иоанна, людьми без инициативы и без идеальности. Сам Св. Павел не

выдерживает никакого сравнения с  Иисусом, что же  касается св. Иоанна, то в

своем Апокалипсисе он только вдохновлялся поэзией Иисуса. Отсюда неизмеримое

превосходство Евангелия над всеми  книгами Нового Завета. Отсюда то ощущение

тягостного  падения,  которое  испытываешь,  переходя  от  истории Иисуса  к

истории  апостолов. Сами евангелисты, завещавшие нам образ Иисуса, настолько

ниже того, о ком говорят, что беспрестанно искажают его, не будучи  способны

возвыситься до него. Их сочинения полны заблуждений и противоречий. В каждой

строке  проглядывает  оригинал,  обладающий  божественной  красотой,  против

которого  грешат  редакторы,  не  понимающие  его   и  потому  подставляющие

собственные  мысли  на место идей, лишь наполовину доступных их пониманию. В

общем,  характер  Иисуса  не только  не  приукрашен,  а  скорее  умален  его

биографами.   Для    того,    чтобы    восстановить    его    соответственно

действительности,   критике   приходится   очистить  его   от   целого  ряда

недоразумений, источником которых является посредственный ум его учеников.

     Я  знаю,  что  наши   современные  принципы  не  раз  чувствовали  себя

оскорбленными легендой, созданной иной расой, под другим небом, среди других

социальных условий. Бывают добродетели, которые в некоторых отношениях более

соответствуют нашим вкусам.  Честный  и кроткий  Марк  Аврелий, смиренный  и

нежный Спиноза не думали, что они могут совершать чудеса, и потому избегнули

некоторых из заблуждений, которые  разделял Иисус. Спиноза  в своей глубокой

темноте  обладал преимуществом, которого Иисус не добивался. Благодаря нашей

крайней  разборчивости  в  выборе  средств  для убеждения,  благодаря  нашей

абсолютной добросовестности и нашей беспристрастной любви к чистой идее, все

мы, посвятившие нашу  жизнь  науке,  основали новый идеал нравственности. Но

оценка,  которую делает всеобщая история, не должна ограничиваться  разбором

личных заслуг. Марк  Аврелий и его  благородные учителя не имели длительного

влияния на мир. Марк  Аврелий  оставил по себе превосходные книги, негодного

сына,  разрушающийся  мир.  Иисус  остается  для  человечества   неистощимым

источником  нравственных,  возрождений. Для большинства  человечества  одной

философии  недостаточно.  Ему  надо  святости.  Аполлоний Тианский  с  своей

чудесной  легендой  должен был  иметь больше  успеха,  нежели Сократ с своим

холодным рассудком. "Сократ оставляет людей на земле; Аполлоний переносит их

на небеса. Сократ не более, как  мудрец, Аполлоний -  бог"[1344].

Вплоть до наших времен религия никогда не существовала без  доли  аскетизма,

набожности, чудесного. Когда после Антониев явилось желание создать  религию

из Философии, то  пришлось преобразить философов  в  святых,  написать  "Vie

edifiante" Пифагора и Плотина, навязать  им легенду, добродетели воздержания

и созерцательности, сверхъестественную силу, без чего  современный им век не

признавал их авторитета.

     Итак, не  будем искажать  историю  для  удовлетворения нашей  мещанской

щепетильности.  Кто  из  нас,  пигмеев,  мог  совершить  то,  что  совершили

необузданный  Франциск  Ассизский,  истерическая Св. Тереза?  Пусть медицине

известны термины  для  определения  этих великих  отклонений от человеческой

природы;  пусть она  утверждает, что гений есть  душевная болезнь; пусть она

видит в известной нравственной чуткости начальную  степень этизии; пусть она

относит энтузиазм  и любовь к нервным  припадкам, -  что нам за  дело? Слова

"святой" и "больной" имеют лишь относительное  значение. Кто бы не предпочел

быть больным  Паскалем, нежели здоровым дюжинным человеком? Узкие тенденции,

распространившиеся в наше время относительно безумия, вносят самые серьезные

заблуждения в наши исторические суждения о вопросах этого рода. Состояние, в

котором  произносятся бессознательные речи, в  котором  мысль рождается  без

участия и  управления воли, в  настоящее  время является достаточным поводом

для  того,  чтобы человека,  подверженного  ему,  удаляли  из  общества  как

галлюцинанта.   Прежде   это   называлось   пророчеством   и   вдохновением.

Прекраснейшие  явления  мира  были  порождаемы приступами  лихорадки; каждый

выдающийся  творческий  акт  сопряжен  с  нарушением  равновесия; по  закону

природы они являются насильственным актом.

     Конечно, мы признаем, что христианство - дело слишком сложное для того,

чтобы  оно  могло быть совершено  одним человеком.  В известном  смысле  все

человечество было здесь сотрудником. Нет такого общества, как бы оно ни было

замкнуто, куда не доходило бы ни малейшего дуновения  ветра  извне.  История

полна удивительных синхронизмов, которые  доказывают,  что различные  отделы

рода человеческого, не сообщаясь между собою, чрезвычайно  удаленные один от

другого, одновременно приходили к одним  и тем же идеям и к фантазиям, почти

вполне тождественным между собой. В XIII веке латины, греки, сирийцы, евреи,

мусульмане создают схоластику, и приток: одну и ту же схоластику от Йорка до

Самарканда; в XIV веке весь мир  получает склонность к мистической аллегории

в  Италия,  Персии, Индии; в XVI веке искусство развивается почти одинаковым

образом  в  Италии  и в сердце Великих  Моголов, хотя  Св. Фома,  Варевреус,

нарбоннские раввины,  багдадские  мотекаллемин не знали  друг о  друге, хотя

Данте и Петрарка  не видывали ни единого суфи, хотя ни один из воспитанников

школ Перузы и Флоренции не бывал никогда в Дели. Словно эпидемии, проносятся

в мире великие влияния, не стесняясь ни границами, ни расами. Обращение идей

в  человеческом   роде  происходит  не   только  при   посредстве  книг  или

непосредственного  обучения.  Иисус  не  знал даже по  имени  ни  Будды,  ни

Зороастра, ни Платона;  он никогда не  прочел ни  одной  греческой книги, ни

одной  буддийской  сутры, а  между  тем  без  его  ведома  у  него находятся

элементы,  взятые  у  буддизма,  парсизма, у  греческой  мудрости.  Все  это

передавалось  по тайным  каналам и по той  некоторого рода симпатии, которая

существует  между различными отделами человечества. Великий человек, с одной

стороны, все получает от своей эпохи, а, с  другой стороны, господствует над

нею, Показать, что религия, основанная Иисусом, была естественным следствием

всего  предшествовавшего, не  значит  умалить ее  значение; это значит  лишь

доказать,  что  она имела свои разумные основания,  была  законной,  то есть

соответствовала инстинктам и потребностям сердца данного века.

     Разве  было бы справедливее  сказать, что  Иисус обязан всем иудаизму и

что  все его  величие  ничто иное, как величие еврейского народа?  Никто  не

склонен  более  меня  высоко ставить  этот  народ,  который  словно  получил

особенный дар  совокуплять  в своих недрах  все крайности  добра и зла.  Без

сомнения, Иисус вышел из иудаизма; но он вышел  из него, как Сократ вышел из

школ софистов,  как Лютер вышел из Средних  веков,  Ламенэ - из католицизма,

Руссо - из XVIII века. Даже  тот, кто протестует против своего  века и своей

расы, все  же  принадлежит своему веку  и своей  расе.  Иисус не  только  не

продолжатель  иудаизма,  но  его  дело  характеризуется  именно  разрывом  с

еврейский  духом.  Предполагая, что  в  этом отношении мысль  его может дать

повод  к недоразумению,  все-таки общее направление  христианства после него

этого  не допускает.  Христианство все более и  более удаляется от иудаизма.

Его совершенствование будет  заключаться в том, чтоб вернуться  к Иисусу, а,

конечно,  не  к иудаизму.  Таким  образом, великая оригинальность основателя

остается неприкосновенной; слава его не допускает законною соучастника.

     Бесспорно,  что условия имели большое значение для успеха этой чудесной

революции;  но  условия  являются  на  помощь  только  правильным  и  добрым

попыткам.  Всякая отрасль человеческого  духа, искусство,  поэзия, религия в

течение  веков  встречает  благоприятную   ей  эпоху,  когда  она  достигает

совершенства без особых усилий и благодаря некоторого рода самопроизвольному

инстинкту.  Впоследствии  никакой  работой  мысли не  удается  создать таких

образцовых  произведений,  какие  в  этот  момент создает  сама  природа при

посредстве  верховных  гениев.  То, что  сделали прекрасные века  Греции для

искусств и светской литературы,  эпоха Иисуса сделала для религии. Еврейское

общество  находилось  в  самом  необычайном  нравственном  состоянии,  какое

когда-либо переживалось человечеством.  То  был  один  из  тех  божественных

моментов,  когда  великие  явления  происходят   сами  собой,  под  влиянием

взаимодействия тысячи скрытых сил, когда великие  души встречают поддержку в

виде  целого  потока  восхищения и симпатии. Мир, отделавшись от чрезвычайно

обременительной тирании  небольших городских  республик, пользовался большой

свободой.  Римский  деспотизм  лишь гораздо позднее  дал  почувствовать свое

губительное влияние и, сверх того,  он был всегда  менее ощутим в отдаленных

провинциях,  нежели  в  центре   империи.   Наши   мелкие  предупредительные

мероприятия, гораздо  более убийственные  для  духа, нежели  казни,  еще  не

существовали. В течение трех лет Иисус вел образ жизни, благодаря которому в

наших обществах  он десятки  раз  попадал бы  под  суд.  Достаточно было  бы

современных законов о  лечении  без надлежащих на то прав, чтобы  прикончить

его карьеру. С другой  стороны, династия  неверующих Иродов в то  время мало

интересовалась религиозными вопросами;  при Асмонеях Иисус, вероятно, был бы

арестован  на  первых  же порах  своей  деятельности.  При  таком  состоянии

общества всякий  новатор рисковал лишь жизнью, а  для тех, кто работает  для

будущего, смерть является желанной. Представим  только себе, что Иисус тянул

бы  лямку  своей  божественности до  шестидесяти  или  семидесяти лет, теряя

мало-помалу  свой  небесный  огонь,  мало-помалу  изнашиваясь  под  бременем

небывалой ноши! Но все благоприятствует тому, кто отмечен судьбой; он вдет к

славе, повинуясь непреодолимому влечению и роковому закону.

     Эту великую личность, ежедневно до сих пор главенствующую  над судьбами

мира,  позволительно назвать  божественной,  не в том,  однако,  смысле, что

Иисус вмещал все божественное или может  быть отождествлен с божеством, а  в

том смысле, что он научил род человеческий сделать один из самых крупных его

шагов к идеалу, к  божественному. Взятое в  массе, человечество представляет

собой скопище существ  низких, эгоистов, стоящих выше животного только в том

одном отношении, что их эгоизм более обдуман, чем у животного. Тем не  менее

среди   этого  однообразия  обыденщины   к  небесам   возвышаются   колонны,

свидетельствующие о более благородном призвании людей. Из всех  этих колонн,

показывающих человеку, откуда он происходит и  куда должен стремиться, Иисус

-  самая  высокая.  В  нем  сосредоточилось  все,  что  есть  прекрасного  и

возвышенного в нашей природе. Он не был безгрешен; он побеждал в себе  те же

страсти, с какими  мы боремся; никакой ангел Божий  не подкреплял его, кроме

его собственной чистой совести; никакой Сатана не  искушал  его, кроме того,

которого каждый  носит в  своем  сердце.  Как  многие  из его  великих  черт

потеряны для нас благодаря непониманию его учеников, точно так же, вероятно,

и  многие из его недостатков были  скрыты.  Но  никогда ни  у кого  интересы

человечества не преобладали до  такой степени,  как  у  него,  над  светской

суетой. Беззаветно преданный своей идее, он сумел все подчинить ей до  такой

степени, что вселенная не существовала  для него. Этими усилиями героической

воли  он  и завоевал небо.  Не было человека,  быть  может,  за  исключением

Сакья-Муни,  который до  такой  степени попирал  ногами  семью,  все радости

бытия, все мирские заботы. Он жил только своим Отцом и божественной миссией,

относительно которой он был убежден, что выполнит ее.

     Для нас,  вечных детей, которые осуждены на бессилие, которые работают,

не  пожиная,  и которым никогда не  суждено  увидать  плодов того,  что  ими

посеяно, остается только  преклоняться перед этими полубогами. Они умели то,

что  нам недоступно, умели создавать, утверждать, действовать. Возродится ли

подобная великая оригинальность или отныне мир удовольствуется лишь тем, что

будет следовать по путям, открытым ему смелыми создателями древних времен?

     Это неизвестно. Но каковы бы ни были неожиданности, которые готовит нам

будущее,  Иисуса  никто  не  превзойдет. Культ его  будет вечно обновляться;

легенда его  будет  вечно  вызывать слезы; его страданиями  будут  терзаться

лучшие  сердца; и во  все времена все будут провозглашать,  что среди  сынов

человеческих никогда не рождалось более великого, нежели Иисус.

     конец