Глава XXVII Участь врагов Иисуса.

;mso-bidi-font-size:10.0pt;font-family:Arial'> 

     По принятому нами исчислению, смерть Иисуса приходится  на 33 год нашей

эры[1322]. Во всяком случае, она  не могла  последовать раньше 29

года,   так  как  проповедь   Иоанна  и   Иисуса   началась   только  в   28

году[1323],  и  не позднее 35 года,  ибо  в  36 si,  по-видимому,

именно перед Пасхой Пилат и Каиафа оба лишились своих мест[1324].

Впрочем,    смерть   Иисуса   не    имела    никакого   отношения   к   этим

смещениям[1325]. Получив  отставку, Пилат, вероятно,  совсем и не

думал об эпизоде, которому  суждено было передать его печальную славу самому

отдаленному потомству.  Что касается Каиафы, то преемником  его был Ионафан,

его  шурин, сын того самого Анны, который  играл главную  роль  в  суде  над

Иисусом.    Саддукейская    фамилия   Анны    еще    долго    не   выпускала

пер-восвященничество  из  своих  рук  и, сделавшись  могущественнее,  нежели

когда-либо, не  переставала вести с учениками и фамилией Иисуса ожесточенную

борьбу,  начатую  еще против самого  основателя  христианства. Христианство,

обязанное  ей  заключительным  актом  своего  основания,  было ей обязано  и

первыми своими мучениками. Анна считался одним из счастливейших людей своего

века[1326]. Истинный виновник смерти  Иисуса,  он кончил жизнь на

высоте почестей и всеобщего уважения, не сомневаясь ни на минуту в  том, что

он оказал крупные  услуги своей нации. Сыновья его продолжали господствовать

среди аристократии храма, едва сдерживаемые прокураторами и нередко обходясь

без   их    согласия    в   деле   удовлетворения   своей    жестокости    и

высокомерия[1327].   Антипа  и  Иродиады  также  скоро   сошли  с

политической  сцены. Когда Ирод Агриппа был  возведен в  царское достоинство

Калигулой,  ревнивая  Иродиада  поклялась,  что   будет  тоже  царицей.  Под

постоянным давлением со стороны этой самолюбивой женщины, которая обходилась

с ним,  как  с трусом,  за то, что он  терпел старшего в своем роде,  Антипа

преодолел свою  природную  инертность и  отправился  в Рим выхлопотать  себе

такой  же  титул,  какой  получил  его  племянник  (39 г.  н.  э.). Но  дело

повернулось как нельзя хуже. Ирод Агриппа повредил ему во мнении императора,

Антипа  был  низложен  и влачил остаток своей жизни в изгнании,  переезжая с

места  на  место,   в  Лион,   в  Испанию.  Иродиада  разделяла  с  ним  эту

немилость[1328].  Должны были пройти  еще сто лет, прежде  нежели

имя  одного  из  неизвестных  подданных их,  ставшего  Богом, дошло до  этих

отдаленных стран и над  могилами этих людей напомнило об убийстве ими Иоанна

Крестителя.

     По поводу смерти несчастного Иуды из Кериота  ходили  страшные легенды.

Уверяли, что ценой своего  предательства он купил поле где-то в окрестностях

Иерусалима.  К   югу  от   Сиона,   действительно,  существовала  местность,

называвшаяся Хакель-дама[1329] (поле крови). Полагали, что это  и

была  собственность,  приобретенная  предателем[1330].   Предание

говорит,   что  он  покончил   самоубийством[1331].   По  другому

преданию,  на этом поле  его постигло несчастие: он упал и  внутренности его

при  этом  выпали  на  землю[1332].  Наконец,  по словам третьего

предания,  он  умер  от  водянки,  сопровождавшейся  такими  отвратительными

явлениями, что болезнь  его все  считали  небесной карой[1333]. В

основе   всех   этих  легенд  лежало   желание  изобразить  Иуду   наподобие

Ахитофеля[1334]  и  показать на  нем, как  осуществляются  угрозы

Псалмопевца  по  поводу  коварно  изменившего  друга[1335].  Быть

может, уединившись на своем поле Хакельдама, Иуда вел в неизвестности мирный

образ жизни, в то время как его бывшие друзья подготовляли завоевание мира и

распространяли в  нем слух  об  его  позоре. Быть может также,  что страшная

ненависть,  обрушившаяся на  него,  довела его до крайности, в  которой  был

усмотрен перст Божий.

     Но эпоха  великой мести со стороны христианства  должна  была наступить

еще очень не  скоро.  Новая секта была ни при  чем в той катастрофе, которую

вскоре  суждено  было иудаизму испытать на себе. Синагога поняла лишь  много

позже, какой опасности подвергается тот, кто  руководствуется нетерпимостью.

Конечно, империя была еще более  далека от подозрения,  что уже народился ее

будущий разрушитель. Ей суждено было идти своим путем еще около трехсот лет,

не   ведая,  что   рядом  с  ней  вырабатываются   принципы,  которым   было

предназначено  преобразовать  человечество. Идея  Иисуса,  теократическая  и

демократическая в  одно  и  то  же  время,  будучи  брошена в  мир, вместе с

нашествием  германцев послужила одной из наиболее активных причин распадения

дела, созданного Цезарями. С одной стороны - было возвещено право всех людей

принять участие в Царстве Божием. С другой стороны - с этого времени религия

в  принципе  отделилась  от   государства.   Права   совести,  неподчиненные

политическому закону,  создают новую силу, "духовную  власть".  Сила эта  не

один раз со времени своего происхождения должна была уклониться от правды; в

течение  многих  веков  епископы  были  князьями,  а  папа  -  королем.  Эта

предполагаемая  империя  душ  неоднократно  проявляла  себя  в виде  ужасной

тирании, пользуясь как средствами для своего сохранения пыткой и костром. Но

настанет день, когда  отделение церкви  от государства принесет свои  плоды,

когда владычество в сфере духа будет называться не "властью", а  "свободой".

Христианство, порожденное идеей человека из  народа,  развившееся  на глазах

народа, Привлекшее к себе прежде всего любовь и восхищение народа, носило на

себе  отпечаток  оригинальности,  который  никогда  не  изгладится. Это было

первое торжество  революции, победа народного чувства, выступление смиренных

сердцем, триумф прекрасного, как его понимает  народ.  Таким образом,  Иисус

пробил брешь в аристократических обществах античного мира и открыл через нее

доступ всему миру.

     Действительно, как ни  мало была повинна  в смерти  Иисуса  гражданская

власть (она только утвердила его  приговор, и то вопреки своему желанию), ей

все-таки пришлось нести  на себе за  это тяжелую ответственность. Играя роль

начальства в  трагедии  на Голгофе, государство  нанесло  самому себе  самый

тяжкий  удар.  Легенда, полная всякого рода непочтительности  к  начальству,

взяла верх  над всем и  облетела весь свет, и в этой  легенде  установленные

власти исполняют гнусную роль: обвиняемый совершенно прав, а судьи и полиция

составляют  сообщество,  направленное  против  истины. История  Страстей,  в

высшей   степени  возмутительная,  распространившись  в  тысячах  популярных

образов, рисует,  как римские  орлы  санкционировали самую несправедливую из

всех казней, как  римские воины приводили ее в исполнение, а римский префект

отдал приказание ее совершить. Какой удар всем установленным властям! Им уже

не суждено  никогда  оправиться от  него.  Как может тот, у кого  на совести

тяготеет  великая  Гефсиманская ошибка, принимать на  себя  по  отношению  к

бедному люду вид непогрешимости?^[1336]