Глава XXV Смерть Иисуса.

     Несмотря  на  то, что  действительный  мотив  казни  Иисуса  был  чисто

религиозного  характера,  врагам его  удалось  выставить его перед Преторией

государственным  преступником;  за обыкновенную  ересь  они бы  не  добились

приговора от  скептика Пилата. Будучи  последовательными в  этом  отношении,

священники  заставили толпу  требовать для  Иисуса крестной  казни. Этот род

казни  был  не иудейского  происхождения;  если  бы приговор над Иисусом был

произнесен   по    чисто    Моисееву   закону,    то   он   был   бы   побит

камнями[1245]. Крест был римским способом  казни, предназначенным

для  рабов  и для тех  случаев, когда смертную казнь имелось в виду  усилить

бесславием.  Применяя  этот  род  казни  к  Иисусу,  его  подвергали  участи

грабителей  на   больших   дорогах,   разбойников,   бандитов,   вообще  тех

преступников  из подонков общества,  которых римляне  не  считали достойными

чести подвергнуться  обезглавлению мечом[1246].  В данном  случае

каре подвергался химерический  "Царь  Иудейский", а  не догматик-ересиарх. В

силу этих же соображений  и приведение казни в исполнение было предоставлено

римлянам.  В  ту  эпоху  у  римлян  обязанности палачей,  по крайней мере, в

случаях  политических  преступлений, возлагались на воинов[1247].

Таким образом, Иисус был отдан  в  руки отряда наемных войск под начальством

центуриона[1248], и  ему пришлось  подвергнуться  всей  гнусности

казни, введенной  в употребление жестокими нравами  новых завоевателей. Было

около полудня[1249]. Его  одели в его собственную одежду, которую

с  него снимали, когда выставляли  на позорище. Так как сверх  того  в руках

когорты уже  находились два разбойника, которых нужно было тоже казнить,  то

всех трех осужденных соединили вместе, и шествие тронулось к месту казни.

     Место это находилось на Голгофе,  расположенной вне города, но близ его

стен[1250].   Слово  Голгофа  означает  череп;  по-видимому,  оно

соответствует  нашему  "Лысая  Гора",  французскому  Chaumont  и,  вероятно,

означает обнаженный холм, имеющий форму лысой головы. Место нахождения этого

кургана  с точностью неизвестно. Наверно, он находился где-либо к северу или

северо-западу  от  города,  на  высоком  неправильном  плоскогорье,  которое

простирается между  стенами и  долинами Кедрона и Гиннома[1251] в

довольно  заброшенной   местности,  представлявшейся  еще  более   печальной

благодаря неприятным результатам, вытекающим из соседства с большим городом.

Нет решительно  никаких оснований помещать Голгофу в то  определенное место,

на   котором,  со   времен  Константина,  все   христианство   привыкло   ее

чтить[1252].  Но  не  существует также основательных  возражений,

которые  бы  побуждали  вносить  в   этом  отношении  смуту  в  христианские

воспоминания[1253].

     Приговоренный к  смерти на кресте  должен  был  сам нести орудие  своей

казни[1254].  Иисус,  менее   сильный,  нежели  два  преступника,

осужденные вместе с  ним, не мог  вынести тяжести  своего  креста. Навстречу

шествию попался некто Симон из Ка-ринеи, возвращавшийся  в город, и воины, с

грубостью, свойственной  иноземным  гарнизонам, заставили его  нести роковое

дерево. Быть может, в этом отношении  они воспользовались правом натуральной

повинности, так  как сами  римляне не могли унизиться  до того, чтобы носить

такое позорное бремя. По-видимому, впоследствии Симон вступил в христианскую

общину.  Два его сына, Александр  и Руф, были в ней довольно известны.  Быть

может, он рассказал не одну  из подробностей,  при которых он присутствовал.

Ни одного ученика возле Иисуса в этот момент не было[1255].

     Наконец шествие достигло  места казни. По еврейскому обычаю, осужденным

был  предложен напиток  из весьма  ароматного  вина, сильно охмеляющий;  его

давали      перед     казнью      из     милосердия,     чтобы      оглушить

осужденного[1256].  По-видимому,  иерусалимские  жены  часто сами

приносили несчастным, которых вели на казнь, этот  напиток смертного часа, а

если   никто  из   них  не   являлся,   то   его  покупали  на  общественный

счет[1257].   Иисус,   омочив   в   нем    губы,   отказался   от

него[1258]. Это  печальное  утешение  обыкновенных осужденных  не

соответствовало его высокой  натуре.  Он предпочел оставить жизнь  в  полной

ясности ума и в полном сознании ожидал желанной, призываемой смерти. Тогда с

него сняли его одежды[1259] и пригвоздили к кресту. Крест состоял

из  двух  брусьев,  сколоченных  в форме буквы  Т[1260].  Он  был

невысок,  так  что ноги  казненного  почти  касались земли[1261].

Прежде  всего,   крест   ставили  стоймя[1262];  затем   к   нему

прикрепляли казненного, прибивая его руки к дереву гвоздями; ноги часто тоже

прибивали гвоздями, иногда же только привязывали веревками[1263].

К подножию креста приколачивали брус  дерева, вроде рейки, которая проходила

между ног осужденного, опиравшегося на нее[1264]. Без  этого руки

его были бы разодраны гвоздями, и тело опустилось бы  вниз[1265].

В других  случаях на высоте ног, для опоры их,  приколачивали горизонтальную

дощечку[1266].

     Иисус испытал все эти ужасы во всей их жестокости. По сторонам его были

распяты  два   разбойника.  Исполнители   казни,  в   распоряжение   которых

обыкновенно    поступали    скромные    одежды,    снятые    с    осужденных

(pannicularia)[1267],       бросили      жребий       об      его

одежде[1268]    и,    сидя    у    подножия   креста,    стерегли

его[1269]. По преданию, Иисус в это время произнес слова, которые

были у него если не на устах, то на сердце: "Отче,  прости им, не ведают бо,

что творят"[1270].

     По  римскому  обычаю  над головой казненного к кресту  была прикреплена

табличка[1271] с надписью на трех языках, на еврейском, греческом

и  латинском:  Царь Иудейский.  В такой редакции  надписи заключалось  нечто

неприятное  и обидное  для нации. Многочисленные зрители, проходившие здесь,

читали  ее  и  оскорблялись ею.  Священники заметили Пилату,  что  следовало

принять  другую редакцию  надписи,  которая поясняла бы  только,  что  Иисус

называл  себя царем Иудейским. Но Пилат, уже достаточно раздосадованный этим

делом,     отказался    изменять     что-либо     в     том,    что     было

написано[1272].

     Ученики  Иисуса   разбежались[1273].   По  одному  преданию,

однако, Иоанн  будто бы все время стоял  у  креста[1274]. Можно с

уверенностью утверждать,  что верные  друзья  из  Галилеи,  последовавшие за

Иисусом в Иерусалим и продолжавшие здесь служить ему, не покидали его. Мария

Клеопа,  Мария  из Магдалы,  Иоанна из  Кузы, Саломея и еще другие  стояли в

некотором    расстоянии[1275]    и    не    спускали    с    него

глаз[1276]. Если верить четвертому Евангелию[1277], то

у подножия креста находилась также и Мария,  мать  Иисуса,  и Иисус,  увидав

вместе свою мать и любимого из учеников, сказал последнему: "Вот мать твоя",

а той: "Вот сын твой"[1278]. Но  было бы непонятно, каким образом

евангелисты-синоптики,  перечисляя  других жен, пропустили  ту,  присутствие

которой имело бы столь поразительное значение. Быть может также,  при крайне

возвышенном характере Иксуса такие личные  трогательные чувства маловероятны

в тот момент, когда, весь поглощенный уже своим делом, он существовал только

лишь для человечества.

     За исключением этой небольшой группы женщин, которая издали утешала его

своими взорами, перед его глазами не было ничего, кроме зрелища человеческой

низости  и тупости. Проходящие надругались  над  ним. Он слышал вокруг  себя

глупые насмешки, и последние стоны, вырванные у него муками, истолковывались

в виде отвратительной игры слов: "Вот тот, - говорили зрители, - кто называл

себя  Сыном Божиим!  Пусть  теперь  Отец избавит Его,  если Он  угоден Ему!"

"Других  спасал, - бормотали еще  другие,  - а Себя Самого не  может спасти.

Если Он Царь Израилев,  пусть теперь  сойдет с  креста, и  уверуем  в Него!"

"Разрушающий храм,  -  говорили  третьи, - ив три дня Созидающий! спаси Себя

Самого!  Посмотрим!"[1279]  Некоторым из  присутствующих, имевшим

смутное понятие об  его апокалипсических идеях, представлялось, что он зовет

Илию, и они говорили: "Посмотрим, придет ли Илия спасти Его". По-видимому, и

разбойники, распятые по сторонам его, также злословили его[1280].

Небо было  сумрачно[1281];  земля,  как  и вообще в  окрестностях

Иерусалима, суха и  угрюма.  По некоторым рассказам, был один  момент, когда

Иисус  упал  духом; облако скрыло  от  него  лик его  Отца; он  почувствовал

смертельную тоску отчаяния, в тысячу раз  более жгучую,  нежели всякие муки.

Перед ним не было ничего, кроме человеческой неблагодарности; быть может, им

овладело раскаяние  в том, что он принял страдания ради столь низкой расы, и

он воскликнул: "Боже мой, Боже  мой, почто ты меня оставил?" Но божественный

инстинкт его снова взял верх.  По мере того,  как жизнь  угасала в его теле,

душа  его прояснялась  и мало-помалу возвращалась к своему небесному началу.

Он снова отдался своему призванию; он видел в своей смерти спасение мира; из

глаз его  исчезло гнусное  зрелище,  развертывавшееся у  его  ног, и,  тесно

слившись с  .своим Отцом, он вступил еще  на кресте в ту божественную жизнь,

которая была ему суждена в сердцах человечества на вечные времена.

     Жестокая  особенность  крестной казни  заключалась  в  том, что  в этом

ужасном   состоянии   можно   было   жить   в   страшных  муках   три-четыре

дня[1282].  Кровотечение из  ран  в  руках  скоро прекращалось  и

вообще  не  могло  быть  смертельным.  Истинной  причиной   смерти  являлось

противоестественное положение  тела, которое вызывало  страшное расстройство

кровообращения, ужасные головные боли, боль в сердце  и, наконец, оцепенение

членов.  Распятые на кресте, если они обладали  крепким телосложением, могли

даже спать и умирали только от голода[1283]. Основной мыслью этой

жестокой казни было  не непосредственное  умерщвление осужденного с  помощью

определенных  повреждений  его тела,  а  выставление  раба  с пригвожденными

руками,  из  которых  он не сумел сделать хорошего употребления, к позорному

столбу, где его и предоставляли гниению. Нежная организация  Иисуса избавила

его  от  подобной  медленной  агонии.  Жгучая  жажда,  составляющая одно  из

мучительнейших ощущений у распятого[1284], как и при всякого рода

казнях,  сопряженных  с обильным кровотечением,  пожирала  его.  Он попросил

пить. Тут поблизости стоял сосуд, наполненный обычным питьем римских воинов,

состоящим из смеси уксуса с водой и называемым posca.

     Воины     обязаны     были     брать    эту     posca     во     всякие

экспедиции[1285],  к  которым  причислялись  и  казни. Один  воин

обмакнул в эту смесь губку[1286],  укрепил  ее на  конце трости и

поднес  к   губам  Иисуса;   он   пососал  ее[1287].  На  Востоке

существовало   предубеждение,  будто  бы  если  давать   пить  распятым  или

посаженным на кол,  то они  умирают скорее[1288]; многие считали,

что Иисус испустил дух тотчас после того, как выпил уксуса[1289].

Гораздо  вероятнее, что апоплексия или  внезапный  разрыв  сосуда в  области

сердца  послужила у него  причиной скоропостижной смерти  после  трех  часов

мучений. За несколько мгновений перед тем, как испустить дух, голос  его был

еще     твердым[1290].     Вдруг     он     испустил      ужасный

крик[1291],  в котором  присутствующие  услыхали слова:  "Отче, в

руки твои предаю дух Мой!"; другие же, более занятые мыслью об осуществлении

пророчеств,  передали этот вопль в виде  одного слова:  "Свершилось!" Голова

его склонилась на грудь, и он умер.

     Покойся  отныне  в  своей  славе,  благородный  наставник!   Дело  твое

закончено;  положена основа  твоей божественности.  Не опасайся,  чтобы  под

влиянием каких-либо ошибок погибло то, что  создано твоими усилиями. Отныне,

независимо от каких бы  то ни было превратностей судьбы, ты будешь  с высоты

твоей божественности присутствовать при всех неисчислимых последствиях твоих

деяний. Ценой нескольких  часов страданий, почти даже  не коснувшихся  твоей

великой души, ты купил самое совершенное бессмертие. На тысячи лет ты будешь

служить  миру откровением!  Ты будешь служить  знаменем  наших противоречий,

символом, вокруг которого произойдут самые горячие битвы. После своей смерти

ты  будешь в тысячу раз  более живым, в тысячу  раз более  любимым, нежели в

течение  твоего   земного   странствия,  ты  сделаешься  до  такой   степени

краеугольным  камнем  человечества,  что вырвать  у  мира  твое  имя  станет

невозможным  без потрясения его  до самых глубоких оснований. Между тобой  и

Богом не будет никакого различия.

     Вполне победив смерть, вступай  же  во владение тем Царством, в которое

за  тобой  последуют намеченным тобой царственным  путем  целые  века  твоих

поклонников!