Глава XXIV Арест Иисуса и суд над ним.

     Ночь  уже  совершенно спустилась[1183],  когда они вышли  из

дому[1184]. Иисус, по своему обыкновению, прошел через Кедронскую

долину и в  сопровождении учеников направился в Геф-симанский сад у подножия

горы Елеонской[1185]. Здесь он сел. Так как превосходство его над

своими друзьями было неизмеримо, то он не спал и молился, они же спали возле

него, когда вдруг при свете факелов  появилась толпа вооруженных  людей. Это

были  служители  храма,  вооруженные палками, в  некотором роде  полицейская

стража, оставшаяся в  распоряжении  священников; их подкреплял отряд римских

воинов,  вооруженных мечами; приказ  об аресте исходил от первосвященника  и

синедриона[1186].  Иуда, зная  все обыкновения Иисуса, указал это

место, где  его  можно  было легче  всего захватить.  Иуда,  по единодушному

заявлению  всех преданий  первых времен христианства, лично сопровождал этот

отряд[1187],  а  по словам  некоторых[1188],  он  даже

довел гнусность до  того, что обратил поцелуй в условный знак предательства.

Верна ли эта  подробность  или  нет,  несомненно,  что со  стороны  учеников

последовало  сопротивление[1189].  Как   говорят,  Петр  выхватил

меч[1190] и  отсек ухо одному  из служителей  первосвященника  по

имени Малху, Иисус остановил эту  попытку  сопротивления. Он сам  отдался  в

руки стражи.  Слабые  и  неспособные  оказать  действительное сопротивление,

особенно  властям, пользовавшимся  таким  авторитетом, ученики обратились  в

бегство  и рассеялись. Одни  только Петр и Иоанн не  теряли учителя из вида.

Еще и другой молодой человек (быть может, Марк) следовал  за ним издали. Его

хотели   арестовать,  но   он   убежал,   оставив  в   руках  стражи  легкую

тунику[1191].

     Меры,   которые  было  решено  первосвященниками  применить  к  Иисусу,

соответствовали    установленному   праву.    Судебная   процедура    против

"соблазнителя" (мессит), который покушается на чистоту религии, разъяснена в

Талмуде   с  подробностями,  способными   вызвать   улыбку   своим   наивным

бесстыдством.  Юридическая  западня  составляет  в  ней  существенную  часть

уголовного следствия. Когда  человек подвергается  обвинению  в том, что  он

производит   соблазн,   подговаривают  двух   свидетелей  и   прячут  их  за

перегородкой; затем  устраивают так, чтобы заманить обвиняемого в комнату по

другую  сторону перегородки, где бы слова его могли быть услышаны невидимыми

ему  свидетелями.  Возле него  зажигают две свечи для того, чтобы  бесспорно

констатировать,  что  свидетели  "видели  его"[1192].  Тогда  его

заставляют  повторить  свое  богохульство. Затем приглашают его отречься  от

своего взгляда. Если  он отказывается, то  свидетели, слышавшие  его  слова,

представляют его в суд, и по решению последнего его побивают камнями. Талмуд

прибавляет,  что  этот  способ  был  применен  также и к Иисусу,  что он был

осужден  на  основании  показаний двух подставных свидетелей  и  что в конце

концов "соблазн"  -  единственное  преступление,  при преследовании которого

подготовляют таким образом свидетелей[1193].

     Действительно, ученики  Иисуса сообщают,  что  преступление, в  котором

обвиняли  их  учителя,   было   именно   "соблазн"[1194],  и   за

исключением  некоторых  мелочей,  представляющих  плод   фантазии  раввинов,

повествование  в  Евангелиях  вполне  соответствует процедуре,  описанной  в

Талмуде. План  врагов  Иисуса  заключался  в том,  чтобы  уличить его  путем

свидетельских  показаний   и   собственного   сознания   в   богохульстве  и

посягательстве на Моисеев закон, приговорить за это к смертной казни и затем

добиться  у   Пилата  утверждения  этого  приговора.  Как  мы   уже  видели,

первосвященническая  власть  находилась  фактически  всецело  в руках  Анны.

Вероятно,  от него  шло и распоряжение об  аресте. К  этому сановнику прежде

всего  и повели Иисуса[1195].  Анна начал допрашивать  его об его

учении  и учениках. Иисус с  законной гордостью  отказался давать какие-либо

объяснения. Он сослался  на свои проповеди, которые произносились  публично,

он объявил, что никогда не проповедовал  никакого тайного учения и предложил

экс-первосвященнику допросить тех, кто слышал эти проповеди. Такой ответ был

вполне  естествен, но уважение, которым  пользовался  старый жрец, придавало

отказу  Иисуса от  показаний дерзкий характер.  Один из  присутствующих,  по

преданию, дал Иисусу за это пощечину.

     Петр и Иоанн последовали за своим учителем до жилища Анны. Иоанна знали

в этом доме и пропустили  без  всяких затруднений,  но Петра остановили  при

входе, и Иоанну пришлось просить  привратника, чтобы  Петра пропустили. Ночь

была холодная.  Петр,  оставшись в  прихожей, подошел  к  очагу,  у которого

грелась прислуга.  Вскоре  в нем  узнали  ученика  обвиняемого.  Несчастного

выдало  его  галилейское  произношение,  и когда  слуги,  из  коих один  был

родственником  Малха и  видел Петра в Гефсиманском саду,  стали преследовать

его  расспросами, он трижды отрекся  от  Иисуса и от  каких  бы  то ни  было

сношений с ним. Он думал, что Иисус не может этого слышать, и  ему не пришло

в голову, какая  великая измена заключается  в его малодушии. Но его хорошая

натура скоро  заставила его понять, какой проступок  он совершил.  Случайное

обстоятельство, пение  петуха, напомнило  ему слова Иисуса по этому  поводу.

Это    тронуло    его    за    сердце,   он   вышел   и   плакал    горькими

слезами[1196].

     Хотя Анна был истинным виновником  замышляемого юридического  убийства,

но он не  имел  власти произнести смертный приговор над  Иисусом. Он отослал

его к  Каиафе, который был официально первосвященником. Этот человек, слепое

орудие в  руках своего тестя, разумеется, должен был утвердить решение Анны.

Синедрион  собрался у  Каиафы[1197].  Началось следствие;  многие

заранее  подготовленные  свидетели  появились   перед  судилищем,   согласно

инквизиторской  процедуре, установленной  Талмудом.  Два  свидетеля  привели

роковые слова, действительно произнесенные Иисусом: "Я разрушу храм Божий  и

снова воздвигну его в три дня". По еврейскому Закону хула против храма Божия

была хулой  против самого  Бога[1198]. Иисус молчал и отказывался

объяснять   слова,  в  произнесении   которых  его  обвиняли.  Если   верить

повествованию, то  первосвященник заклинал  Иисуса  сказать,  он  ли Мессия;

Иисус будто бы признал  это и даже  возвестил  в собрании близкое пришествие

его  Небесного Царствия[1199].  Но  мужество Иисуса,  решившегося

умереть, этого, собственно говоря, не требовало. Вероятнее, что здесь, как и

у  Анны,  он  тоже  хранил  молчание.  Вообще  в  эти  последние  минуты  он

предпочитал молчать.  Приговор был  подписан;  искали  только предлогов  для

него. Иисус это чувствовал и не предпринимал бесполезной самозащиты. С точки

зрения ортодоксального иудаизма он, конечно, был богохульником, разрушителем

установленного   культа,   а   такие   преступления   по   Закону   карались

смертью[1200]. Собрание  единогласно  признало  его заслуживающим

смертной казни. Те члены собрания, которые втайне  сочувствовали ему, были в

отсутствии  или  воздержались  от голосования[1201].  Обычный для

всех  существующих  долгое время  аристократий  произвол побуждал  судей  не

особенно останавливаться на последствиях приговора, который они  произнесли.

Жизнь  человеческая в те времена  легко приносилась в  жертву; без сомнения,

члены синедриона не думали также о том, что их детям придется отдавать отчет

потомству,  раздраженному  приговором,  который  был   произнесен  с   такой

презрительной беззаботностью.

     Но   синедрион   не   имел   права  приводить  в   исполнение  смертные

приговоры[1202]. Тем не менее при той путанице властей, которая в

то время  господствовала  в  Иудее, с  этого момента  Иисуса можно уже  было

считать осужденным. На всю  эту ночь он был отдан во власть гнусных холопов,

и   не  было  тех   оскорблений,  которых   бы   ему  не  пришлось   от  них

вынести[1203].

     Наутро  первосвященники и старейшины собрались  снова[1204].

Надо было получить утверждение  Пилата, ибо смертный приговор, произнесенный

синедрионом, ввиду римской оккупации  не имел  законной  силы.  Прокуратор в

качестве  императорского  легата  не был облечен правом жизни и  смерти.  Но

Иисус   не  был   римским   гражданином,   и  достаточно  было   утверждения

губернатором,  чтобы произнесенный  приговор был приведен  в исполнение. Как

это  бывает во всех странах, где  политически организованная  нация покоряет

народность,  у  которой  гражданские  и религиозные законы  сливаются  между

собой,   римляне  вынуждены   были  оказывать  некоторого  рода  официальную

поддержку  еврейскому  Закону.  Римское  право  по  отношению  к  евреям  не

применялось.  Евреи подчинялись каноническому праву, изложенному в  Талмуде,

подобно  тому, как  арабы  в  Алжире  до  сих пор  живут по кодексу  ислама.

Сохраняя нейтралитет в вопросах религии, римляне, таким образом, очень часто

санкционировали кары, определяемые за преступления против религии. Положение

было почти то  же, как в  священных городах Индии  под владычеством англичан

или как было  бы, наверное, теперь в Дамаске, если бы в один прекрасный день

Сирия была завоевана  какой-либо  европейской  нацией. Иосиф утверждает (но,

конечно, в  этом можно и сомневаться), что когда в Иерусалиме случалось, что

римлянин вступал в  такие места храма, вход в которые был запрещен язычникам

особыми  надписями,  то  будто  бы   сами  римляне  выдавали  иудеям  такого

преступника для предания его смерти[1205].

     Стража  священников,  связав  Иисуса, повела его  в  преторию,  которая

помещалась  в  бывшем  дворце  Ирода[1206], примыкавшем  к  башне

Антония[1207].  Это было утром в тот  день, когда полагалось есть

пасхального агнца (пятница, 14 низана, то есть 3 апреля). Иудеи осквернились

бы,  если бы вошли в преторию,  и в таком случае не могли  бы  участвовать в

священной трапезе.  Они остались у входа в преторию[1208]. Пилат,

которому сообщили  об  этом,  взошел на биму[1209], или судилище,

расположенное   под  открытым   небом[1210],  в   месте,  которое

называлось Гаввафой, или по-гречески  Литостротон, так как оно было вымощено

каменными плитами.

     Узнав,  в  чем заключалось обвинение,  Пилат  выразил неудовольствие по

поводу того, что его вмешивают в это дело[1211]. Затем он заперся

с Иисусом в  претории. Здесь  произошел  разговор,  подробности которого нам

неизвестны, так как ни  один свидетель не мог передать его  ученикам Иисуса,

но  характер  этого  диалога,  по-видимому,  был  хорошо   угадан  четвертым

евангелистом.  По  крайней  мере,  повествование  его  вполне согласуется  с

историческими данными об обоих участниках этой беседы.

     Прокуратор Понтий, по прозванию Пилат, происходившему, без сомнения, от

слова  pilum,  почетное  копье, которое было пожаловано ему или кому-либо из

его  предков[1212],  до  сих пор  не  имел  никаких  отношений  к

нарождавшейся  секте. Будучи индифферентным к внутренним распрям евреев,  он

видел во всех их сектантских движениях не более  как результаты необузданной

фантазии и заблуждений. Вообще он не любил  евреев. Но евреи еще  больше его

ненавидели; они  считали его  жестоким,  презрительным, заносчивым, обвиняли

его  в невероятных преступлениях[1213].  Будучи центром народного

брожения, Иерусалим  был  чрезвычайно мятежным  городом, и  для  чужестранца

жизнь в нем была невыносима.  Люди экзальтированные утверждали, что у нового

прокуратора    было     предвзятое    намерение     уничтожить     еврейский

Закон[1214].   Их   узкий  фанатизм,   религиозная   нетерпимость

возмущали широкое чувство справедливости и гражданского права, которое всюду

приносили с  собой даже самые дюжинные римляне. Все известные нам сведения о

Пилате доказывают, что  он был  хорошим  администратором[1215]. В

первое  время своего вступления в  должность у  него произошли с подвластным

ему народом  некоторые  столкновения,  которые  он порешил  довольно  грубо,

причем, по-видимому, он  был  прав. Евреи должны  были  казаться ему  людьми

отсталыми;  без  сомнения,  он  судил об  них  так  же,  как  некогда  судил

какой-нибудь  либеральный  префект  о  жителях  Нижней  Бретани,  когда  они

возмущались  по поводу проведения новой дороги или открытия новой школы. При

осуществлении лучших своих проектов для блага страны, особенно же всего, что

касалось общественных работ, Пилат всегда встречал непреодолимое препятствие

в лице Закона. Закон сковывал  жизнь до такой  степени, что невозможны  были

никакие  перемены  в ней, никакие улучшения. Римские сооружения,  даже самые

полезные, возбуждали к себе со стороны евреев, ревнителей Закона, величайшую

антипатию[1216].  Два  щита  с надписями, поставленные  Пилатом у

своей  резиденции,  которая  находилась  по соседству с  священной  оградой,

вызвали  еще  более  сильную  бурю[1217].  Сперва  прокуратор  не

особенно  считался с  этими  предрассудками;  это  привело  его  к  кровавым

репрессиям[1218],   которые  впоследствии   были   причиной   его

смещения[1219]. Испытав столько столкновений, он сделался гораздо

благоразумнее в своих отношениях к этой невозможной  нации,  которая  мстила

своим владыкам тем,  что  вынуждала их  применять  к ней отвратительные меры

строгости. И он  видел с  величайшим  неудовольствием,  что вынужден  в этой

новой  истории играть  жестокую  роль  ради того самого  Закона,  который он

ненавидел[1220].  Он  знал,  что религиозный фанатизм,  добившись

жестокой меры со стороны гражданских властей, сам первый возложит на них всю

ответственность,   будет   почти   обвинять  их   в   насилии.   Это  высшая

несправедливость,  ибо  в  подобных  случаях  истинным  виновником  является

подстрекатель!

     Итак, Пилат сделал попытку спасти Иисуса. Быть может, на него произвела

впечатление  спокойная осанка обвиняемого. По одному преданию[6],

правда, не очень  достоверному, Иисус  будто бы встретил  поддержку  в  лице

собственной жены прокуратора, которая утверждала, что видела по этому поводу

зловещий  сон.  Она  могла видеть кроткого галилеянина из  какого-либо окна,

выходившего на двор храма. Быть может, она снова увидала его во сне, и кровь

этого прекрасного молодого человека, которая должна была  пролиться, вызвала

у нее  кошмар. Верно во всяком случае то,  что Пилат оказался  настроенным в

пользу Иисуса.  Губернатор был  к нему добр  и допрашивал  его  с намерением

найти способ отослать его оправданным.

     Титул "Царя Иудейского", которого Иисус никогда себе не  присваивал, но

который был выставлен  его врагами  в виде  итога  всей его роли и всех  его

притязаний, был, разумеется, лучшим поводом для того, чтобы возбудить против

него римское правительство. В эту сторону и было направлено обвинение против

него  как  бунтовщика  и  государственного  преступника.  Это  была  крайняя

несправедливость;  Иисус  всегда признавал римскую империю как установленную

власть.  Но  консервативные  религиозные   партии   не   имеют   обыкновения

останавливаться  перед  клеветой.  Вопреки  Иисусу,  из  его  учения  делали

всевозможные  выводы;  его  самого  превратили  в  ученика  Иуды  Гавлонита;

утверждали,  что он  запрещал платить  подать кесарю[1221]. Пилат

спросил его, правда  ли, что он Царь Иудейский[1222]. Иисус ничем

не выдавал своих мыслей. Но великая двусмысленность,  которая составляла его

силу  и которой после его смерти суждено было  создать  его Царство, на этот

раз  погубила его. Будучи идеалистом, то  есть  не отделяя духа  от материи,

Иисус,  уста  которого,  по   изображению  в  Апокалипсисе,  были  вооружены

двусторонним  мечом,  никогда  не  мог вполне успокоить на свой  счет земную

власть.   Если  верить  четвертому   Евангелию,  он  признал   свое  царское

достоинство, но в то же  время произнес эти глубокие по своему смыслу слова:

"Царство Мое не от  мира  сего".  Потом он будто бы объяснил характер своего

Царства, которое все сводилось к  обладанию истиной и к возвещению ее. Пилат

не  понял ни  одного  слова в  этом  высшем идеализме[1223].  Без

сомнения, Иисус  произвел  на него впечатление  невинного мечтателя.  Полное

отсутствие религиозного и  философского  прозелитизма  у  римлян  той  эпохи

побуждало их смотреть на преданность истине как  на химеру. Прения  по этому

предмету казались  им  скучными  и лишенными  всякого  смысла.  Не видя  той

опасной для империи закваски, которая  таилась  в  новых  умозрениях, они не

находили   основания  прибегать   в   подобных   случаях   к  насилию.   Все

неудовольствие  их направлялось  скорее на тех, кто являлся к  ним требовать

казней по поводу таких пустых мелочей. Спустя двадцать лет такой же политики

по  отношению  к  евреям   держался   Галлион[1224].  Вплоть   до

разрушения  Иерусалима римляне  в  своем  управлении  страной  принимали  за

правило  совершенно  не  вмешиваться   в  сектантские  распри  евреев  между

собою[1225].

     Губернатору  пришло  в  голову  прибегнуть к  одному  способу примирить

собственные чувства  с требованиями фанатического народа,  гнет которого  он

уже  столько раз  испытывал на  себе.  Тогда  был  обычай отдавать народу по

случаю праздника  Пасхи  одного из  осужденных.  Пилат,  зная, что Иисус был

схвачен  лишь благодаря  ревности  священников[1226],  попробовал

применить  этот  обычай в его  пользу. Он  снова вышел на  виму и  предложил

народу  отпустить   "Царя   Иудейского".   Предложение,  сделанное  в  таких

выражениях, носило на себе  отпечаток  широкого взгляда на  вещи и в  то  же

время  иронии.  Первосвященники  увидали опасность.  Они  моментально  стали

агитировать[1227]  и,  чтобы  преодолеть  уловку  Пилата, внушили

толпе  имя узника,  пользовавшегося  в Иерусалиме большой  популярностью. По

странной случайности имя  его  было  тоже Иисус[1228], а прозвище

Варрава   или   Вар-Равван[1229].   То  была  довольно  известная

личность[1230].  Он был задержан в качестве  наемного  убийцы  во

время  бунта, сопровождавшегося  смертоубийством[1231].  Поднялся

общий крик: "Отпусти нам не этого,  а Иисуса Варраву". Пилат  принужден  был

освободить Варраву.

     Затруднительность  его   положения  увеличивалась.  Он  боялся,   чтобы

чересчур большая  снисходительность к обвиненному, которого называли  "Царем

Иудейским", не скомпрометировала его самого. Сверх  того, фанатизм вынуждает

всякие власти действовать с ним  заодно. Пилат  счел себя обязанным пойти на

уступки, но, все еще не решаясь пролить кровь ради людей, которых он терпеть

не  мог, он  попытался  обратить  все дело  в  комедию. Под  видом  осмеяния

торжественного   титула,    который   давали   Иисусу,    он    велел    его

бичевать[1232].  Бичевание  обычно   совершалось   предварительно

распятия[1233].  Не  имел ли  в виду  Пилат дать этим понять, что

приговор  к крестной  смерти этим самым уже произнесен,  надеясь,  что народ

удовлетворится одной лишь  предварительной  мерой? Тогда произошла,  судя по

всем  рассказам, возмутительная  сцена.  Солдаты  надели на  Иисуса  красную

власяницу,  на голову  венец из колючего терновника, дали ему жезл в руки. В

таком унизительном виде его вывели на трибуну к народу.  Воины  дефилировали

перед  ним, по очереди заушали его  и, преклоняя колени, говорили: "Радуйся,

Царь Иудейский!"[1234]. Другие  плевали в него и били тростью  по

голове. С трудом можно попять, чтобы римская серьезность  допускала подобные

постыдные   поступки.  Правда,  что  у  Пилата,  как  прокуратора,   были  в

распоряжении лишь наемные войска[1235]. Римские  граждане. какими

были, например, легионеры, не унизились бы до такого недостойного поведения.

     Думал ли Пилат, что подобным выставлением  на позорище  он избавит себя

от ответственности? Надеялся ли он предотвратить смерть,  угрожавшую Иисусу,

сделав  некоторую   уступку   ненависти  Иудеев[1236]  и  заменив

трагическую  развязку карикатурной казнью, из  которой  как  бы напрашивался

вывод, что ничего другого дело само по себе не заслуживало? Если такова была

егс  затаенная  мысль, то он не достиг цели. Шум увеличивался и  обратился в

настоящий бунт. Крики: "Распни его! Распни его!" раздавались со всех сторон.

Священники,  принимая  все  более  вызывающий  тон,  объявляли, что  Закон в

опасности, если соблазнитель не  будет предан смерти[1237]. Пилат

ясно  видел,  что  для  того,  чтобы  спасти Иисуса,  придется прибегнуть  к

кровавому усмирению бунта. Однако он попытался еще выиграть время. Он взошел

в  преторию,  справился, откуда Иисус  был  родом;  он  хотел  найти  в этом

предлог, чтобы отклонить от себя ответственность[1238]. По одному

преданию, он будто бы отослал  даже Иисуса к Антипе, который, как  говорили,

был в то  время в Иерусалиме[1239]. Иисус  не  поддавался на  эти

признаки  благоволения  к  нему; как  и у  Каиафы, он  замкнулся в молчании,

полном достоинства и важности, что удивило Пилата. Крики извне принимали все

более  угрожающий  характер. Слышались  уже  инсинуации  на  тому о том, что

римский сановник, покровительствуя врагу кесаря,  обнаруживает  весьма  мало

преданности своему делу. Самые рьяные  противники римского владычества вдруг

превратились в верноподданных  Тиверия, только  чтобы иметь  право  обвинять

прокуратора,  обнаруживающего  слишком  большую  терпимость  в   оскорблении

величества. "У нас нет другого царя, кроме кесаря, - кричали они, -  всякий,

делающий  себя  царем,  противник кесарю.  Если  губернатор  отпустит  этого

человека,  то  он  не  друг кесарю"[1240].  Слабый  Пилат  не мог

устоять; ему уже мерещились доносы, которые  будут посланы его врагами в Рим

и в которых его будут обвинять  в  том, что  он оказал  поддержку  сопернику

Тиверия. По делу о щитах, выставленных  по обету[1241], евреи уже

писали императору, и жалоба их имела успех. Он побоялся потерять свое место.

И  он  уступил  из  угодливости,  благодаря которой имени  его  было суждено

подвергаться в истории бичеванию; при этом, как передает предание, он сложил

с  себя на евреев  всю  ответственность за то,  что произойдет. По рассказам

христиан, евреи  приняли ее  на себя с криком: "Кровь Его на нас  и на наших

детях!"[1242

     ]Действительно ли были произнесены эти слова? Этому мы не обязаны

верить.  Но они являются выражением глубокой исторической правды. Ввиду того

положения, которое римляне  заняли  в Иудее,  Пилат, конечно, не мог сделать

ничего другого  кроме того,  что  он  сделал. Сколько  смертных  приговоров,

продиктованных религиозной нетерпимостью, произвели насилие  над гражданской

властью! Король испанский, посылавший  в  угоду фанатическому духовенству на

костер сотни  своих подданных, заслуживал большего  порицания, нежели Пилат,

так как являлся представителем более  организованной власти,  нежели римская

власть в  Иерусалиме  в  33  году  по  Р. X.  Когда  гражданская  власть  по

требованию  священника становится преследователем и начинает действовать, то

это  лучший признак ее слабости. Но пусть  то правительство, которое  в этом

отношении не имеет греха, первое бросит  камень в Пилата. "Светская власть",

за  которой прячется жестокость  духовенства, не может считаться виновником.

Но никто из тех, кто заставляет своих исполнителей проливать кровь, не имеет

права говорить, будто питает отвращение к крови.

     Таким  образом,  не  Тиверий и  не  Пилат осудили Иисуса.  Осудила  его

староеврейская  партия, этого требовал  Закон  Моисея. По  нашим современным

понятиям,  не  существует  передачи нравственной  ответственности от отца  к

сыну;  каждый  отвечает  перед  судом  человечества  и   перед  божественным

правосудием лишь за  то, .что он сам совершил. Следовательно,  каждый еврей,

который еще  в наши дни страдает  за умерщвление Иисуса,  имеет полное право

жаловаться;  быть может, в  ту эпоху он был  бы на месте Симона Киринеянина;

или, по меньшей мере, не был бы в числе тех, которые кричали:  "Распни его".

Но  нации несут  свою  ответственность так  же,  как  и индивидуумы. И  если

когда-либо  бывало  преступление, совершенное целой  нацией, то  таким  было

убийство   Иисуса.  Казнь   его   была   "законной"   в   том  смысле,   что

непосредственной ее причиной был Закон, который составлял самую душу  нации.

Закон Моисея, правда, в его  современной форме, но форма  эта была принятой,

карал смертью за  всякую попытку изменить установленный им  культ. Иисус же,

несомненно,  нападал  на  этот  культ  и  покушался  его низвергнуть.  Евреи

выразили  это Пилату  с наивной откровенностью и совершенно справедливо: "Мы

имеем закон,  и  по  закону нашему Он должен умереть, потому что сделал Себя

Сыном Божиим"[1243]. Закон этот  был отвратителен;  но таков  был

закон античной жестокости,  и герой,  выступавший  против  него с  целью его

низвергнуть, первый должен был испытать его на себе.

     Увы! Понадобилось восемнадцать веков  на то, чтоб кровь, которая готова

была пролиться, принесла  свои плоды. Во имя Иисуса  в  течение веков  будут

подвергать пыткам и смерти мыслителей столь же благородных, как и  он. И  до

сих  пор в  странах,  называющих  себя христианскими,  религиозные проступки

подвергаются  карам.   Иисус  не  может  быть  ответственным   за   подобные

заблуждения. Он  не мог предвидеть, что тот или другой народ с  расстроенным

воображением в один прекрасный день увидит в  нем страшного Молоха, алчущего

жареного  мяса.  Христианство  страдало  нетерпимостью;  но нетерпимость  не

составляет его сущности. Это еврейское свойство, в том  смысле, что  иудаизм

впервые  создал теорию абсолютизма в вопросах веры и установил, чтобы каждый

провинившийся  в  совращении  народа  из  истинной  религии,  даже  если   в

подтверждение  своего  учения  он  совершал  бы чудеса,  должен  быть  побит

камнями, побит руками всего народа, без  суда[1244].  Несомненно,

что и языческие нации  обнаруживали религиозную жестокость. Но  если бы и  у

них  существовал  такой  закон,  то  каким  образом  они  могли  бы  принять

христианство?  Таким образом, Пятикнижие  было первым  кодексом религиозного

террора.  Иудаизм  первый дал пример неприкосновенного догмата, вооруженного

мечом. Если бы христианство, вместо того чтобы преследовать евреев  с слепой

ненавистью, уничтожило бы только тот режим, который предал смерти основателя

христианства,   то  насколько  оно  оказалось  бы  более   последовательным,

насколько выше была бы его заслуга перед человечеством!