Глава XXIII Последняя неделя жизни Иисуса.

     Действительно, он отправился в сопровождении своих учеников в последний

раз  посетить неверующий город. Надежды его окружающих приобретали все более

и более экзальтированный характер. Поднимаясь на гору в Иерусалиме, все были

уверены, что  там  откроется  Царство  Божие[1122].  Нечестивость

человеческая достигла  высших  размеров, а  это был великий признак  близкой

кончины мира.  В этом отношении  все питали такую уверенность, что  уже  шли

споры о первенстве в Царстве Божи-ем[1123]. Говорят, именно в это

время Саломея обратилась к Иисусу с просьбой предоставить  ее сыновьям места

по правую и левую стороны Сына Человеческого[1124]. Напротив, сам

учитель  был погружен  в глубокую думу.  Иногда он  выражал мрачное  чувство

досады  против своих недругов;  он  рассказал притчу о благородном человеке,

который отправился в отдаленные страны добывать себе царство; едва  он успел

уехать,  как   сограждане   пожелали   от  него  совсем   избавиться.   Царь

возвращается,  приказывает привести к  себе тех, кто  не желал, чтобы он был

над ними царем, и всех их предает смерти[1125].  В другие моменты

он  напрямик  разрушает  иллюзии своих  учеников.  Когда  они  проходили  по

каменистым  дорогам к  северу  от Иерусалима,  Иисус в  задумчивости  уходил

вперед от  своих  спутников. Все молча  смотрели  на  него, испытывая к нему

чувство  страха  и  не  смея заговорить с  ним.  Уже  раньше он неоднократно

говорил   им   о  предстоящих  страданиях,  и   они   слушали  его,   скрепя

сердце[1126].  Наконец он  прервал  молчание  и, не скрывая более

своих предчувствий,  поведал им свою близкую  кончину[1127].  Все

присутствующие  сильно огорчились. Ученики  ожидали с часу на час  появления

знамения в облаках. Уже среди их толпы начинали раздаваться радостные клики,

возвещающие   открытие   Царства   Божия:   "Благословен   грядый   во   имя

Господне!"[1128]   Кровавая  перспектива,   открытая  перед  ними

Иисусом,  смутила их.  На каждом шагу этого  рокового пути Царство Божие  то

приближалось,  то  удалялось  от них в мираже их грез.  Он же утверждался  в

мысли,   что   ему   предстоит   умереть,   но   что   его   смерть   спасет

мир[1129].  С  минуты  на минуту  их взаимное непонимание, его  и

учеников его, становилось все глубже.

     По  обычаю следовало  приходить  в  Иерусалим за  несколько дней  перед

Пасхой, чтобы приготовиться к празднику. Иисус прибыл позднее других, и  был

момент,  когда враги  его потеряли  надежду  схватить  его[1130].

Наконец  за  шесть  дней  до  праздника  (в   субботу,   8  низана  или   28

марта[1131]  он дошел до Вифании. По обыкновению он остановился в

доме Марфы и Марии или  Симона прокаженного. Ему был сделан большой прием. У

Симона  прокаженного[1132]  было  устроено пиршество,  на которое

собралось много народа, привлеченного желанием видеть нового пророка и,  как

говорят, также и  Лазаря, о котором в  последние дни  распространялось много

слухов. Быть может, многие  принимали Симона прокаженного,  возлежавшего  за

столом,   за   то  лицо,  которое  Иисус  будто  бы  воскресил.  Марфа,  как

обыкновенно,  служила  за   столом[1133].   По-видимому,  хозяева

старались усиленным  проявлением внешних знаков уважения победить холодность

толпы и  резче  отметить высокое достоинство гостя, которого  они принимали.

Для того, чтобы  придать  пиршеству характер  большого торжества,  Мария  во

время  застолья вошла с сосудом с ароматами и  обмыла ими ноги Иисуса. Затем

она разбила сосуд, по  старинному обычаю  разбивать  посуду, которая служила

при приеме  особенно почетных гостей[1134].  Наконец, она дошла в

своем культе до крайностей, которые до тех пор были невиданы: распростерлась

у ног своего учителя и  отерла их своими длинными волосами[1135].

Комната наполнилась  благоуханием  ароматов,  к  великому  удовольствию всех

присутствовавших, за  исключением  скупого Иуды  из  Кериота. Действительно,

принимая  во  внимание  скромный  образ  жизни   общины,  это  было  крупной

расточительностью.  Скупой казначей  тотчас же  рассчитал,  за сколько можно

было бы продать этот ароматический состав и сколько денег поступило бы таким

образом  в  кассу для бедных. Но этот  расчет вызвал неудовольствие  Иисуса:

этим  как будто допускалась  мысль, что  есть что-либо  выше него. Он  любил

почести, ибо они  служили его  цели, закрепляя за ним титул сына Давидова. И

когда упомянули  по этому  поводу о нищих, он довольно резко ответил: "Нищих

всегда имеете с собою, а  меня не всегда имеете". И, возбуждаясь все больше,

он обещал бессмертие женщине, которая в этот критический момент выказала ему

свою любовь[1136].

     На следующий день (воскресенье, 9 низана)  Иисус спустился из Вифании в

Иерусалим[1137].  Когда  на   повороте  дороги  на  вершине  горы

Елеонской перед ним развернулся вид города, он, как говорят, прослезился и в

последний раз обратился к нему с воззванием[1138]. На склоне горы

близ  предместья,  населенного главным  образом священниками и называвшегося

Виффагией[1139],  Иисус  еще  раз  получил  удовлетворение  своих

человеческих   чувств[1140].   Слух   об   его   прибытии   успел

распространиться.  Галилеяне,   пришедшие  на  праздник,  чрезвычайно  этому

обрадовались и  приготовили ему маленькое  торжество.  Привели ему  ослицу с

осленком,  как  этого  требовал  обычай[1141].  Галилеяне покрыли

спину ее вместо попоны лучшими  своими одеждами и  посадили его на  нее. Тем

временем другие постилали впереди  него  дорогу  своими плащами  и  зелеными

ветвями. Толпа,  шедшая впереди и сзади него, с пальмовыми ветвями в  руках,

восклицала:  "Осанна  сыну Давидову! Благословен  грядый во  имя Господне!",

некоторые называли его при этом даже царем Израиля[1142]. "Равви,

прикажи  им  замолчать", -  говорили ему фарисеи. "Если  они замолчат, камни

возопиют",  -  отвечал Иисус  и таким образом  вошел в город.  Иерусалимские

жители, мало знавшие его, спрашивали, кто он такой. "Это  Иисус,  пророк  из

Назарета в  Гали-лее", -  отвечали  им. В  Иерусалиме в  то время было около

50000  душ  жителей[1143].  При  обыкновенных   условиях  слух  о

небольшом  событии, вроде прибытия сколько-нибудь  известного  чужеземца или

толпы провинциалов, или  какого-нибудь народного  волнения на улицах города,

быстро распространялся между жителями. Но во время праздников суета в городе

доходила  до  крайних  пределов[1144].  В   эти   дни   Иерусалим

принадлежал пришельцам. И волнение было особенно сильно, по-видимому, именно

между ними.  Новообращенные, говорившие  на греческом  языке  и пришедшие на

праздник, были очень заинтересованы и хотели видеть Иисуса. Они обратились к

его ученикам[1145];  с  точностью  неизвестно,  чем кончилась эта

встреча. Иисус,  по  своему обыкновению,  отправился на ночь  в свое любимое

местопребывание,  Вифанию[1146]. В  течение  трех следующих  дней

(понедельник, вторник,  среда) он точно так же  приходил в Иерусалим и после

заката солнца удалялся  или  в Вифанию,  или на фермы, лежавшие по западному

скату Елеонской горы, где у него было много друзей[1147].

     В  эти  последние  дни  великая скорбь  переполняла,  по-видимому, душу

Иисуса, обыкновенно столь  радостную, ясную.  Все рассказы сходны в том, что

перед арестом  у  него  был  момент  смущения, тоски.  По  словам  одних, он

внезапно воскликнул:

     "Душа   Моя   теперь   возмутилась;   Отче!   избавь   Меня   от   часа

сего!"[1148] Уверяли, что тогда  послышался голос с  неба; другие

говорили,  что ангел приходил утешать его[1149]. По одной  весьма

распространенной версии,  это произошло в Гефсиманском  саду. Иисус будто бы

отошел от своих уснувших  учеников "на вержение  камня",  взяв с собой  лишь

Кифу и двух сыновей Зеведеевых. Тут  он пал  лицом на землю и  молился. Душа

его  скорбила  смертельно; ужасная  тоска давила  его;  но преданность  воле

Божией  одержала верх[1150].  Благодаря художественному чутью,  с

которым  производилась  редакция синоптиков и которое часто заставляло их  в

ведении рассказа повиноваться требованиям условности или эффекта, эта  сцена

относится ими к последней ночи Иисуса и к  моменту  его ареста. Если бы  это

было действительно так,  то трудно  было  бы понять,  каким  образом  Иоанн,

который будто бы был свидетелем столь трогательного факта, не рассказал бы о

нем своим ученикам и  каким образом редактор четвертого Евангелия не передал

бы  этого  эпизода  в  своем  чрезвычайно  пространном  рассказе  о   вечере

четверга[1151]. Все, что  можно  сказать, это что страшное  бремя

миссии,  принятой на себя Иисусом, жестоко угнетало  его в течение последних

его дней. На минуту в нем  заговорила  человеческая  натура. Быть может,  он

усомнился  в  своем деле. Страх,  сомнения  овладели им  и  повергли  его  в

состояние слабости,  которое  хуже  самой  смерти.  Человек,  пожертвовавший

великой идее  своим спокойствием  и законными  дарами жизни, всегда печально

оглядывается на  самого  себя, когда перед ним  в первый  раз  встает  образ

смерти и  старается убедить  его в том, что все  тщетно.  Быть  может, в эту

минуту его посетили те трогательные  воспоминания, которые могут сохраняться

в самой сильной душе и которые в известные моменты пронизывают душу, подобно

острому  мечу. Вспомнились  ли ему прозрачные  струи фонтанов  в Галилее,  в

которых  было бы  так  приятно освежиться; виноградники  и  смоковницы,  под

которыми  он  мог  бы  отдохнуть;  молодые  девушки,  которые,  быть  может,

согласились  бы подарить его своей любовью? Проклинал  ли он жестокую судьбу

свою, которая запретила ему радости, предоставленные всем другим? Сожалел ли

он  о том, что он одарен  слишком возвышенной натурой,  не оплакивал  ли он,

жертва  собственного  своего величия,  что  не  остался простым  назаретским

ремесленником?  Это  неизвестно.  Все  эти  внутренние  волнения,  очевидно,

остались тайной для его учеников. Они ничего в этом не  понимали и дополняли

своими наивными предположениями все, что оставалось для них темным в великой

душе  их  учителя.  По крайней мере,  несомненно, что  божественная сущность

скоро одержала в нем победу. Он еще мог бы  избежать смерти,  но не захотел.

Любовь  к  своему  делу  увлекла  его.  Он  решил  выпить  чашу  до  дна.  И

действительно,  с этого момента мы видим его  снова  цельным и без малейшего

пятнышка. Все уловки полемиста,  легковерие чудотворца и  заклинателя  бесов

теперь  забыты. Остается лишь  несравненный герой  Страстей, основатель прав

свободы совести, совершеннейший образец, воспоминание о котором впредь будет

укреплять и утешать все страждущие души.

     Торжество в Вифании,  эта  дерзость  провинциалов, празднующих  у  врат

Иерусалима прибытие  их  Царя  -  Мессии, окончательно озлобило  фарисеев  и

храмовую  аристократию. В среду (12 низана)  состоялось  новое  совещание  у

Иосифа Каиафы[1152]. Решено было немедленно арестовать Иисуса. Во

всех мероприятиях  руководствовались  чувством  порядка  и консервативности.

Необходимо было избежать шума.  Так как  праздник Пасхи, начинавшийся в этом

году в пятницу вечером,  был моментом народного скопления и возбуждения,  то

решено    было     все    покончить    к    тому    времени.    Иисус    был

популярен[1153];  можно было  опасаться бунта. Хотя и  был обычай

открывать  торжества, на которые собиралась  вся нация, казнями преступников

против   перво-священнического   авторитета,   некоторого   рода   аутодафе,

предназначенными    для    того,   чтобы    внушить    народу    религиозный

ужас[1154],  тем  не  менее,  вероятно,  желательно  было,  чтобы

подобные зрелища не приходились на празднуемые дни[1155]'.  Таким

образом, арест было назначено совершить на следующий день, в четверг. Решено

было также не брать его в храме, куда он являлся ежедневно[1156],

но  выследить  его   и  арестовать  в  каком-нибудь   глухом  месте.  Агенты

первосвященников   расспросили  учеников,   надеясь,   воспользовавшись   их

слабостью или простотой, получить  от них необходимые сведения.  Они и нашли

то,  чего  искали,  в лице  Иуды из  Кериота. Этот несчастный, по совершенно

необъяснимым мотивам, предал своего учителя, дал все нужные  указания и даже

взялся  (хотя   подобная  крайняя   степень  низости  едва   вероятна)  быть

проводником отряда, на который был  возложен  арест.  Ужасное  воспоминание,

которое  сохранилось в  христианском  предании  о глупости  или  злобе этого

человека, должно было внести  сюда  некоторое преувеличение. До тех пор Иуда

был таким  же учеником, как и  все остальные; он даже носил звание апостола;

он совершал  чудеса  и  изгонял  бесов.  Легенда,  допускающая только резкие

краски,  может  признавать,  что  в  общем  было одиннадцать  святых  и один

отверженник. Но в действительности абсолютных категорий не бывает. Скупость,

которую синоптики  выставляют  причиной преступления,  ничего  не объясняет.

Странно было  бы, чтобы человек,  заведовавший кассой и понимавший,  что  он

потеряет   со   смертью   своего   главы,   променял    бы   выгоды    своей

должности[1157] на весьма ничтожную сумму денег[1158].

Не было ли задето  самолюбие Иуды выговором, который он получил на пиршестве

в Вифании? Но этого тоже было бы недостаточно. Четвертый евангелист хотел бы

представить  его   вором,   человеком,   который   с   самого   начала   был

неверующим[1159],  что  уже  совсем неправдоподобно. Скорее можно

предполагать какое-либо  чувство  ревности, какой-нибудь  внутренний разрыв.

Эта  гипотеза  подтверждается  той  особенной  ненавистью  к  Иуде,  которая

замечается в  Евангелии,  приписываемом Иоанну[1160].  Будучи  не

столь чист  сердцем, как  прочие,  Иуда, сам  того  не  замечая, быть может,

усвоил  себе узкие взгляды своей  должности. Поддавшись превратному взгляду,

весьма обыкновенному у людей, занимающих активные должности, он, быть может,

дошел до того,  что ставил интересы кассы выше того дела,  для которого  она

была  предназначена.  Администратор  убил в нем апостола.  По  ропоту  его в

Вифании можно  было бы  предположить, что  иной раз  он находил, что учитель

обходится  их духовной  семье чересчур дорого. Без сомнения, такая низменная

бережливость могла не раз вызывать трения в маленькой общине.

     Не отрицая  факта,  что  Иуда  из  Кериота содействовал  аресту  своего

учителя, мы все же думаем, что проклятия, которыми его осыпают, до некоторой

степени несправедливы. В этом деле, быть может, с  его  стороны было  больше

поспешности, чем коварства.  Суждения  человека из народа в  области  морали

отличаются  живостью  и   справедливостью,  но  они  бывают  непостоянны   и

непоследовательны.  Мораль  его  не  может  устоять перед  аффектом.  Тайные

сообщества республиканской партии скрывали в своих недрах много убежденности

я искренности, и тем не менее доносчики среди них были весьма многочисленны.

Легкого негодования  бывало достаточно для того, чтобы превратить сектанта в

изменника.  Но  если безумное  желание получить несколько  серебряных  монет

вскружило  голову  бедного Иуды, то  все же не видно, чтобы  он окончательно

утратил нравственное чувство, ибо,  увидав последствия своего  проступка, он

раскаялся и, по преданию, окончил самоубийством[1161].

     С  этого  момента  все  минуты  жизни  Иисуса  принимают  торжественный

характер, и  каждая из  них может  считаться в истории человечества за целый

век.  Мы  дошли  в нашем  рассказе  до  четверга, 13 низана  (2  апреля). На

следующий  день вечером  наступал праздник Пасхи, который начинается ужином,

причем на  стол  подают  ягненка. Праздник продолжается  затем семь  дней, в

течение которых едят опресноки. Особенной торжественностью отличаются первый

и  последний  дни  праздника. Ученики  были  уже  заняты  приготовлениями  к

празднеству[1162].  Что касается Иисуса,  то  можно предполагать,

что он знал о предательстве  Иуды и не сомневался в той участи,  которая его

ожидала. Вечером  он  в последний раз ужинал с своими учениками. То  не  был

обрядовый пасхальный  стол,  как  это предполагалось  впоследствии,  при чем

происходила ошибка на один день[1163]; но для первой  Церкви ужин

в четверг и был настоящей  Пасхой, печатью  нового союза. Каждый из учеников

сохранил об этом ужине свои самые дорогие воспоминания, и много трогательных

черт учителя, запечатлевшихся у них в памяти, они тоже сосредоточили на этой

трапезе,  сделавшейся   краеугольным  камнем  христианского   благочестия  и

исходной точкой плодотворнейших учреждений.

     Действительно, нельзя  сомневаться  в том,  что  в  этот  момент сердце

Иисуса  было переполнено  нежной  любовью  к  маленькой  Церкви, которая его

окружала[1164]. Его  сильная и  спокойная  душа чувствовала  себя

теперь легко под тяжестью мрачных предчувствий, осаждавших ее.  Для  каждого

из  своих друзей  у него нашлось  доброе слово. Двое из  них, Иоанн  и Петр,

получили особенно нежные  излияния любви с  его  стороны. Иоанн возлежал  на

диване   рядом   с   Иисусом,   и    голова    его    покоилась   на   груди

учителя[1165]. В конце ужина  тайна, тяготившая душу Иисуса, чуть

у него не вырвалась. "Истинно говорю вам, - сказал он, - один из вас предаст

меня"[1166].  Эти  наивные  люди   почувствовали   в  тот  момент

смертельную  тоску;  они переглядывались,  и каждый внутренне  задавал  себе

вопрос.  Тут же был  и Иуда; быть  может,  Иисус,  имевший с  некоторых  пор

основание  не  доверять  ему,  имел  в  виду  этими словами  вырвать у  него

признание  своей вины, прочесть это  признание  у него  в глазах или  в  его

смущении. Но неверный  ученик не потерял самообладания; он  даже  осмелился,

как говорят, спросить его вместе с другими: "Не я ли, равви?"

     Между  тем  добрый и  прямодушный Петр  тоже  терзался.  Он сделал знак

Иоанну, чтобы тот постарался выведать у учителя, на кого он намекает. Иоанн,

имевший возможность беседовать с Иисусом неслышно для других, спросил у него

разгадку этого  таинственного намека. Иисус, питавший  только подозрения, не

захотел  называть  никакого  имени,  он   только  сказал  Иоанну,  чтобы  он

хорошенько обратил внимание на  того, кому он даст кусок хлеба, обмакнув его

в соус[1167]. В то же время он обмакнул кусок хлеба  и  подал его

Иуде.  Одни Иоанн  и Петр  поняли,  в чем дело.  Иисус  обратился к  Иуде со

словами,  в  которых заключался  кровавый  упрек, непонятный  для  остальных

присутствующих.  Они  думали,  что   Иисус  отдает  приказания  относительно

завтрашнего праздника; после этого Иуда вышел[1168].

     В тот момент этот ужин никого не поразил, и, не считая намеков, которые

Иисус делал своим ученикам, уловившим смысл их лишь наполовину, за ужином не

произошло ничего необыкновенного.  Но после смерти Иисуса этому вечеру стали

придавать особенно  торжественное значение, и фантазия  верующих придала ему

оттенок нежной  таинственности. В  воспоминаниях о  дорогом человеке  больше

всего  запечатлеваются его  последние минуты. Благодаря  неизбежной иллюзии,

приписывают  беседам, которые  в это  время с ним происходили,  то значение,

какое  они  могли  принять  только  вследствие  его   смерти:  воспоминания,

копившиеся  в  течение  многих  лет, группируются  вокруг нескольких  часов.

Большая часть учеников после вечери,  о  которой  идет  речь, уже не  видала

больше своего учителя. Это  был  прощальный пир. За  этим  столом,  как и во

многих других случаях этого рода[1169], Иисус также совершил свой

мистический  обряд  преломления  хлеба. Так  как  с первых лет возникновения

Церкви  предполагалось, что ужин  этот имел место  в самый  день Пасхи и был

пасхальной  трапезой,  то  естественно  возникла   мысль,  что  установление

Евхаристии  относится к  этому последнему моменту. Исходя  из  гипотезы, что

Иисус знал наперед вполне определенно  час своей смерти, ученики должны были

прийти к предположению, что  он отложил на  свои последние часы много важных

актов. Сверх того,  так  как одной из основных идей первых христиан была та,

что  смерть   Иисуса   имеет   значение   жертвы,   заменяющей  все  жертвы,

установленные древним  Законом, то "Тайная вечеря", относительно которой раз

навсегда  было решено,  что она имела место  накануне  "Страстей",  получила

значение  жертвоприношения по преимуществу, основного акта нового  единения,

знамения крови,  пролитой за  спасение  всех  людей[1170]. Хлеб и

вино, в связи  с самой смертью, стали образом  Нового Завета, который  Иисус

запечатлел своими страданиями, напоминанием  о жертве,  принесенной Иисусом,

которое следовало повторять впредь до его пришествия[1171].

     С  очень  ранней  эпохи  это  таинство  было  фиксировано  в  небольшом

повествовании,  которое  сохранилось  у нас  в четырех, весьма сходных между

собой,    формах[1172].   Но   четвертому    евангелисту,   столь

озабоченному   идеей   об  Евхаристии[1173],   рассказывающему  о

последнем ужине  так пространно, связывающему с  ним  столько подробностей и

поучений[1174],  это повествование  было неизвестно.  Это  служит

доказательством  тому,  что  секта,   преданием  которой  представляют  этот

рассказ,  вовсе  не  считала  установление  Евхаристии  особенностью  Тайной

вечери. Для четвертого евангелиста  обрядом Тайной вечери  является омовение

ног. Весьма вероятно,  что  этот обряд  в некоторых первобытных христианских

общинах имел известное, впоследствии  утраченное, значение[1175].

Без  сомнения, в известных случаях  Иисус  прибегал к  нему,  чтобы показать

своим ученикам пример братского смирения. Его отнесли к кануну смерти Иисуса

в  силу того  же  стремления сосредотачивать  в Тайной вечере  все важнейшие

моральные и обрядовые предписания Иисуса.

     В  конце  концов,  воспоминания, которые сохранились о последнем вечере

Иисуса, воодушевлены высоким чувством любви, согласия, милосердия, взаимного

уважения[1176].  И  душой  всех  символов  и   поучений,  которые

относятся  христианским  преданием  к  этому  благословенному  часу,  всегда

является единство  Церкви, созданной им или  его духом. "Заповедь новую  даю

вам, да любите друг друга, как Я возлюбил вас. Потому узнают все, что вы Мои

ученики,  если  будете  иметь любовь между  собою"[1177].  В этот

священный  момент  все  еще  обнаруживалось  среди   некоторых  из  учеников

соперничество, споры из-за первенства[1178]. Иисус в ответ на это

дал понять, что если он, учитель, был среди своих учеников их слугой, то тем

более они должны были смиряться друг перед другом. По  словам  некоторых, он

сказал, глотнув вина: "Отныне  не буду пить от  плода  сего виноградного  до

того  дня,   когда  буду  пить   с   вами  новое   вино   в   царстве   Отца

Моего"[1179]. По словам  других, он обещал им в ближайшем будущем

трапезу  в  своем   Царстве,   где  они  будут   сидеть  рядом   с  ним   на

престолах[1180].

     По-видимому, к концу вечера  предчувствия Иисуса сообщились и ученикам.

Все  чувствовали,  что  серьезная опасность угрожает учителю и что  развязка

приближается. Был момент, когда Иисус подумал о том, чтобы принять некоторые

предосторожности,  и   заговорил  о  мечах.  Налицо  оказалось   два   меча.

"Довольно", - сказал он[1181]. Но он больше не распространялся об

этом; он видел отлично,  что робкие провинциалы не  устоят перед вооруженной

силой  иерусалимской  верховной  власти.  Кифа,  как человек  с мужественным

сердцем  и самоуверенный,  поклялся, что последует  за ним  в  темницу и  на

смерть.  Иисус с  своей обычной  проницательностью  выразил по  этому поводу

некоторые сомнения.  По преданию, источником  которого  был,  вероятно,  сам

Петр,    Иисус    приурочил    отречение    Петра    от    него    к   пению

петуха[1182].  Все  поклялись,  как  и  Петр, что  не  поддадутся

слабости.