Глава XXII Замыслы врагов Иисуса.

     Иисус  провел в Иерусалиме осень и часть зимы. В это  время года  здесь

бывает  довольно  холодно[1083]. Обыкновенно  он  прогуливался  в

портике Соломона и  по  его крытым галереям[1084].  Этот  портик,

единственный  сохранившийся из  построек древнего  храма,  состоял  из  двух

галерей,  образованных двумя рядами  колонн  и стеной,  господствовавшей над

долиной  Кедронской[1085]. Выход отсюда наружу  был через Сузские

ворота, остатки которых еще видны внутри места, называемого ныне "Золочеными

Воротами"[1086].  По  другой  стороне  долины   в  то  время  уже

существовали украшавшие ее  пышные гробницы. Некоторые из находящихся  здесь

монументов   были    воздвигнуты,   быть    может,    в    память    древних

пророков[1087],  о  которых  помышлял  Иисус,  когда,  сидя   под

портиком,  громил официальные классы, давшие за  этими колоссальными массами

приют своему лицемерию и своему тщеславию[1088].

     В конце декабря  в Иерусалиме праздновался  день  очищения храма  после

святотатства  Антиоха  Епифана[1089],  праздник  установленный  в

память  этого   события  Иудой  Маккавеем.  Торжество  это  носило  название

"праздника обновления  или огней", потому что в течение восьми дней, которые

он   продолжался,    во    всех   домах   постоянно    были    зажжены   все

лампады[1090].  Вскоре после этого Иисус предпринял путешествие в

Перею и на берега Иордана, то есть  в те самые местности, которые он посетил

несколько   лет   тому   назад,   когда   еще   был   последователем   школы

Иоанна[1091], и где он, как и другие, получил крещение. Здесь он,

по-видимому,   несколько  утешился,  особенно  в  Иерихоне.  В  этом  городе

находилась довольно значительная таможня, потому ли, что он был расположен в

исходной точке  весьма важного  пути,  или  потому,  что  здесь существовали

плантации ароматных трав  и богатые фермы[1092].  Главный сборщик

податей Закхей, человек богатый, пожелал видеть Иисуса[1093]. Так

как  он  был маленького роста, то  взобрался на сикомору  возле  дороги,  по

которой должно было двигаться шествие.  Иисус был  тронут  такой  наивностью

довольно  высокопоставленного  должностного  лица. Он пожелал остановиться у

Закхея,  рискуя  вызвать этим целый  скандал.  Действительно,  многие сильно

роптали, видя, что он оказывает честь своего посещения дому грешника. Уходя,

Иисус назвал своего  хозяина добрым чадом  Авраама,  и как бы с  тем,  чтобы

сильнее  задеть правоверных, Закхей  сделался праведником: говорят, будто он

раздал  половину   своего   имения   бедным   и   возместил   вчетверо   все

несправедливости, которые он  мог совершить. Но  не в этом одном заключалось

удовольствие, полученное здесь Иисусом. При выходе из города нищий, по имени

Вартнмей[1094], очень порадовал  его,  упорно называя  его "сыном

Давидовым", хотя многие заставляли его молчать. На один момент казалось, что

в  этой стране,  представлявшей  много  сходства  с  северными  провинциями,

открывается ряд таких же чудес,  как и в Галилее. Прелестный оазис Иерихона,

в  то  время  хорошо орошенный,  должен был  представляться  одним из  самых

красивых мест  в Сирии. Иосиф говорит о  нем  с  тем же  восхищением,  как о

Галилее,   и   так   же,    как   и    Галилею,    называет    "божественной

страной"[1095].

     Окончив   это  в  некотором  роде   паломничество   в  местность  своей

первоначальной пророческой деятельности, Иисус возвратился  в  свое  любимое

местопребывание в Вифании[1096]. Верных  галилеян, находившихся в

Иерусалиме, больше всего огорчало то, что здесь не было совершено  ни одного

чуда. Друзья  Иисуса, истомившись тем дурным приемом, который  Царство Божие

встретило  в  столице,  иногда  жаждали  великого  чуда, которое  нанесло бы

сильный  удар иерусалимскому неверию.  Им  казалось,  что всего убедительнее

подействовало  бы  воскресение из мертвых.  Можно предполагать, что Мария  и

Марфа признались  в этом Иисусу. Слухи  уже приписывали ему  два-три факта в

этом роде[1097].  "Если  кто-нибудь  воскреснет из мертвых, - без

сомнения, говорили ему эти благочестивые сестры, - то, быть  может,  живые и

покаются". -  "Нет, -  должен был  ответить  им Иисус, - если бы  кто  и  из

мертвых  воскрес,  не  поверят"[1098].  Припоминая  один  из  его

рассказов, именно,  о добром  нищем, покрытом язвами, который умер и отнесен

был ангелами на  лоно Авраама[1099],  можно допустить, что тут же

он прибавил: "Если бы и Лазарь вернулся, то не поверили бы". Впоследствии по

этому  поводу возникли разного рода недоумения. Предположение превратилось в

совершившийся  факт.  Заговорили  об воскресшем  Лазаре,  о  непростительном

упорстве,  которое нужно  было  иметь,  чтобы устоять  даже  и  перед  таким

свидетельством.   "Язвы"   Лазаря   и   "проказа"   Симона   слились   между

собой[1100],  и в предании сохранилось, что у  Марии и Марфы  был

брат  по   имени   Лазарь[1101],   которого  Иисус  воскресил  из

мертвых[1102].  Кто  изведал из каких несообразностей,  из какого

вздора  возникают сплетни  в  восточных городах, тот  не сочтет невозможным,

чтобы такого рода слух распространился по  Иерусалиму еще при жизни Иисуса и

повел бы за собой пагубные для него последствия.

     Действительно,  довольно   веские   основания   позволяют  думать,  что

некоторые причины, исходившие из Вифании, содействовали тому, чтобы ускорить

гибель Иисуса[1103].  По некоторым данным можно  заподозрить, что

семья  из  Вифании  совершила  какую-нибудь  неосторожность   или  допустила

какие-либо излишества в своем  усердии.  Быть может,  горячее желание зажать

рот тем, кто обидно  отрицал божественность миссии Иисуса, их друга, увлекло

этих страстных  его поклонников за границы  всякого благоразумия. Надо также

припомнить, что в нечистой и тяжелой городской атмосфере Иерусалима Иисус не

был  уже самим собой. По вине  людей, а не  его лично, совесть  его утратила

свою первоначальную  чистоту. Доведенный до  отчаяния, до крайностей, он уже

не владел собой.  Миссия его подавляла его, и  он  отдавался течению. Спустя

несколько дней смерти  предстояло возвратить ему его  божественную свободу и

вырвать  его  из  власти  роковых,  с часу  на час  все  более настоятельных

требований роли, которую было все труднее и труднее выдерживать.

     Контраст  между  постоянно нарастающей  экзальтацией его  и равнодушием

евреев все более  и более усиливался.  В то же время общественные власти все

более ожесточались против него. В феврале или в начале марта первосвященники

собрали совет[1104], на  котором  был поставлен  вопрос, могут ли

Иисус  и иудаизм  существовать совместно? Поставить такой вопрос то  же, что

решить его,  и  первосвященник,  не  будучи  даже  пророком, как это  думает

евангелист,  мог с  полной уверенностью  произнести свою  кровавую  аксиому:

"Лучше, чтобы один человек умер за весь народ".

     "Первосвященником  на этот  год", говоря  языком четвертого  Евангелия,

прекрасно  выражающего этими словами то  состояние упадка,  в котором  тогда

находилась   первосвященническая  власть,  был   Иосиф  Каиафа,  назначенный

Валерием  Гратом и  всецело  преданный римлянам. С  тех пор как  Иерусалимом

управляли  прокураторы,  должность  первосвященника стала  сменяемой;  смена

первосвященников  происходила почти  ежегодно[1105]. Тем не менее

Каиафа  продержался долее других. Он вступил в  эту должность в 25 и потерял

ее только в 36 году. О характере его нам ничего не известно. Судя  по многим

обстоятельствам, можно думать, что власть его была лишь номинальной. Рядом с

ним  и   над  ним  мы  постоянно  встречаем   другое  лицо,  пользовавшееся,

по-видимому, преобладающим  значением в тот решительный момент, которым мы в

настоящее время занимаемся.

     Лицом этим был тесть Каиафы, Ханан или Анна[1106], сын Сета,

старый смещенный первосвященник, в сущности, сохранявший за собой всю власть

благодаря   этой  постоянной   смене   первосвященников.   Он  был  назначен

первосвященником при легате Квиринии в 7 г. по Р. X. При вступлении Тиверия,

в  14 г., он потерял это место, но продолжал пользоваться  большим влиянием.

Его по-прежцему  называли  первосвященником, хотя он  уже и не  занимал этой

должности[1107],  с   ним  совещались  во  всех  важных  случаях.

Должность первосвященника оставалась в руках его рода в  течение  пятидесяти

лет  почти без  перерыва;  пятеро из  его  сыновей  занимали  ее  один после

другого[1108], не  считая Каиафы, который был его зятем. Это был,

что  называется,  "перво-священнический род",  как будто бы самая  должность

сделалась  наследственной[1109]. Все  высшие должности при  храме

тоже были почти в полном распоряжении этой семьи[1110]. Правда, в

первосвя-щенничестве  с  фамилией  Анны  чередовался  и другой  род, именно,

Воэта[1111].  Но  Воэтусимы, обязанные  своим  богатством  одному

обстоятельству,  которое делало  им мало чести, далеко не пользовались таким

же  уважением   среди   благочестивой  буржуазии.   Таким  образом,   главой

первосвященнической  партии  в действительности  был Анна. Каиафа ничего  не

делал по собственному почину; их имена привыкли  соединять вместе, и  притом

имя Анны всегда даже ставилось  впереди[1112]. Очень понятно, что

при таком  порядке  назначения первосвященников на год  и при передаче  этой

должности по капризу прокураторов, старый  первосвященник, хранитель древних

традиций,  на  глазах которого друг за  другом следовали роды  гораздо более

молодые, нежели его, пользовавшийся  достаточным  влиянием  для  того, чтобы

власть  переходила в руки лиц, подчиненных ему по родственным связям, сам по

себе    был    весьма    важной     особой.     Подобно     всей    храмовой

аристократии[1113]  он  также был саддукеем, принадлежал к секте,

которая,    по     словам    Иосифа,     отличалась    особенно    жестокими

приговорами[1114].   Все   его   сыновья   были   тоже   горячими

преследователями. По распоряжению  одного из них, которого звали, как и отца

его, Анной,  был побит  камнями Иаков, брат Господа, при условиях, в которых

есть    много   сходства   с   обстоятельствами,   сопровождавшими    смерть

Иисуса[1115].  Весь этот род  отличался  коварством,  смелостью и

жестокостью[1116], той особенной,  презрительной и подозрительной

злобой,   которой  характеризуется   еврейская   политика.  Таким   образом,

ответственность  за все последующие  события, которые  здесь  будут описаны,

всей своей  тяжестью  падает на Анну и его род.  Иисуса умертвил именно Анна

(или, если угодно, партия, представителем которой  он был). Анна был главным

виновником  этой  ужасной драмы,  и проклятия  человечества  должны бы  всей

тяжестью тяготеть скорее на нем, нежели на Каиафе или на Пилате.

     .  Автор  четвертого  Евангелия влагает в  уста  Каиафы то  решительное

слово, которое  повлекло за собой смертный приговор Иисусу[1117].

Предполагалось, что  первосвященник  обладает  некоторым даром  пророчества;

таким образом, для христианской общины его изречение получало глубокий смысл

оракула. Но, в  сущности, кто  бы  ни произнес его, таково  было мнение всей

перво-священнической  партии.  Партия  эта всегда  сильно противодействовала

соблазну народа. Она старалась арестовывать религиозных энтузиастов,  ибо не

без  основания предвидела, что  они доведут своими возбуждающими проповедями

страну до полной  гибели.  Хотя движение, вызванное Иисусом, не  заключало в

себе ничего политического,  священники  предвидели,  что  последствием его в

конце концов будет обострение римского ига и ниспровержение храма, источника

их богатств и почестей[1118].  Несомненно,  что  причины, которым

суждено  было  спустя  тридцать  пять  лет   повлечь   за  собой  разрушение

Иерусалима, лежали в других явлениях, а не в нарождающемся христианстве. Тем

не менее нельзя  утверждать, что мотив, на который в данном случае ссылались

священники, был  настолько  неправдоподобен, чтобы усматривать  в  нем  одну

только  злую волю.  В общем, если бы Иисус  имел  успех, то он действительно

привел бы еврейскую нацию  к погибели.  Следовательно,  исходя из принципов,

прочно установленных  всей  древней  политикой, Анна и  Каиафа  были  вправе

сказать: "Лучше нам,  чтобы  один  человек погиб за  людей, нежели чтоб весь

народ погиб". По нашему мнению, такое рассуждение  не может быть терпимо. Но

оно   свойственно  всем   консервативным  партиям   с  самого  возникновения

человеческих  обществ. "Партия  порядка" (я употребляю это  выражение  в его

узком и низменном смысле) всегда была одинакова. Полагая, что все назначение

правительства сводится  к  тому, чтобы не допускать  народных волнений,  она

думает,  что  совершает  патриотическое   дело,   предупреждая   с   помощью

юридического убийства бурное кровопролитие.  Нимало  не  заботясь о будущем,

она не помышляет о  том, что, объявляя  войну всякой инициативе, она рискует

вступить в борьбу с идеей, которой суждено рано или поздно восторжествовать.

Смерть  Иисуса была  одним из  тысячи случаев применения подобной  политики.

Движение, во  главе которого  он стоял,  было  чисто духовным;  но  это было

движение; с  этого момента люди порядка, убежденные в том, что  существеннее

всего для человечества, чтобы оно именно не испытывало движений, должны были

принять   меры   против  распространения   новой   идеи.  Не  бывало   более

поразительного примера того, до  какой степени подобная  политика приводит к

совершенно противоположным  результатам. Если бы Иисуса оставили в покое, то

он  только  истощил  бы  свои  силы  в  отчаянной  борьбе  с  непреодолимыми

препятствиями. Неразумная  ненависть  его врагов  решила победу  его  дела и

запечатлела его божественность.

     Таким образом, участь  Иисуса  была решена  уже  в  феврале  или  марте

месяце[1119].  Но  на  некоторое  время Иисус еще  отсрочил  свою

погибель.  Он удалился в малоизвестный город, называвшийся Ефраим или Ефрон,

близ Вифеля, в расстоянии неполного дня пути от Иерусалима, расположенный на

границе  пустыни[1120].  Здесь  он   прожил  с  своими  учениками

несколько недель, пока опасность рассеялась. Но уже отданы были распоряжения

арестовать его, лишь  только  он появится  в окрестности  храма. Приближался

праздник Пасхи, и враги Иисуса думали, что по  своему обыкновению он  придет

его праздновать в Иерусалим^[1121].