Глава XIX Прогрессивное нарастание энтузиазма и экзальтации. 

     Совершенно  ясно,  что  подобное  религиозное  сообщество,   основанное

исключительно  на   ожидании   Царства  Божия,  должно  было  само  по  себе

представляться  далеко не  совершенным.  Все первое  поколение христиан жило

ожиданием и  мечтами. Накануне  конца  мира  считалось бесцельным  все,  что

служит    только    к    продлению   существующего.    Собственность    была

запрещена[955]. Полагалось избегать  также всего, что привязывает

человека к земному, всего, что отвлекает его мысли от небесного. Хотя многие

ученики были женаты, тем не менее все вновь вступавшие в секту, по-видимому,

не   женились[956].   Предпочиталось   безбрачие;   даже   людям,

состоявшим  в браке, предлагалось воздержание[957]. Казалось, был

такой момент, когда учитель одобрял  поступок тех, которые увечили себя ради

Царства   Божия[958].   В    этом   отношении   он   был   только

последователен, исходя из принципа:

     "Если же рука твоя или нога твоя соблазняет тебя, отсеки их  и брось от

себя; лучше тебе войти в жизнь без руки или без ноги, нежели быть ввержену в

огонь  вечный  с  двумя руками и  двумя ногами.  И если глаз твой соблазняет

тебя,  вырви его  и  брось от себя; лучше тебе с одним глазом войти в жизнь,

нежели  с  двумя глазами быть  ввержену в  геенну огненную"[959].

Прекращение рода некоторые считали  признаком и необходимым условием Царства

Божия.

     Из этого видно,  что первоначальная христианская Церковь  никогда бы не

могла образовать  прочного  общества, если бы зародыши,  вложенные Иисусом в

его  учение, не отличались  большим  разнообразием.  Понадобилось еще  более

столетия,  чтобы истинная христианская  Церковь, завоевавшая мир, отделилась

от  этой небольшой  секты  "святых последнего  дня" и  обратилась  в  кадры,

пригодные  для всего человеческого общества.  В конце  концов, то  же  самое

случилось с буддизмом,  который  сперва был основан только для иноков. То же

постигло бы  и  орден Св. Франциска,  если бы  ему удалось  осуществить свое

притязание  сделаться  общим  правилом  для  всего  человеческого  общества.

Великие  организации,  о которых мы  упомянули, зародившись  в виде утопий и

пользуясь успехом именно благодаря заключавшимся в них преувеличениям, могли

завоевать мир только при условии глубоких видоизменений в них и при согласии

отказаться  от  всех  своих  чрезмерных требований. Иисус  не пережил  этого

первого всецело  монашеского  периода,  коща  считали возможным безнаказанно

пытаться осуществить неосуществимое. Он не делал никаких  уступок.  Он смело

проповедовал войну с природой, полный разрыв с кровью.  "Истинно говорю вам,

- поучал  Иисус, -  кто оставит свой дом, жену, братьев, родных,  детей ради

Царства Божия, тому возвратится сторицей в этом мире, а в будущем он получит

жизнь вечную"[960].

     Такой же экзальтацией дышат предписания, которые, как  полагают,  Иисус

давал   своим   ученикам[961].  Снисходительный   к  посторонним,

довольствуясь  иногда  полуприверженностью[962],  по  отношению к

своим он обнаруживает крайнюю суровость. Тут он не мирится с полумерами. Это

как бы "орден", основанный на самых  строгих правилах. Исходя из мысли,  что

житейские  заботы  смущают  и  унижают  человека,  Иисус  требует  от  своих

последователей полного отрешения  от земного и  абсолютной  преданности  его

делу. Они не должны брать с собой денег, ни съестных припасов в дорогу, даже

дорожного  мешка  или  смены  платья.  Они  обязуются быть абсолютно нищими,

питаться  подаянием, жить из милости. "То, что вы  получили даром, отдавайте

другим даром"[963],-  так  выражался  он  на своем  дивном языке.

Когда  вас  арестуют, приведут к  судьям,  не приготовляйтесь, что отвечать;

небесный ходатай  вдохновит вас и внушит вам ответы.  Отец пошлет  вам свыше

своего Духа, который станет принципом всех ваших деяний, руководителем ваших

мыслей,  руководителем  среди мира[964].  Когда  вас  изгонят  из

какого-либо  города, отряхните  прах со своей  обуви, но,  во всяком случае,

пусть  этот  город  знает,  что делает, чтобы  он  не мог ссылаться на  свое

неведение о близком пришествии Царства Божия. "И прежде, чем вы обойдете все

города Израиля, - прибавлял он, - Сын Человеческий уже появится".

     Страшная  горячность  воодушевляет  все эти поучения, которые  отчасти,

быть  может,  созданы энтузиазмом  учеников[965],  но  и в  таком

случае все-таки косвенно исходят от самого Иисуса, ибо  самый энтузиазм этот

был делом его рук. Иисус возвещал тем, кто желает за ним последовать, что их

ожидают большие преследования и ненависть со стороны  человеческого рода. Он

посылает их, как агнцев к волкам. Их будут бичевать  в синагогах, влачить по

тюрьмам.  Брат  будет выдавать  брата,  отец  своего  сына.  Коща  их  будут

преследовать в одной стране, пусть бегут в другую.

     "Ученик не  выше учителя, и слуга не выше  господина своего,  - говорил

он. - И не бойтесь убивающих тело, души же не могущих убить. Не две ли малые

птицы  продаются  за ассарий? И ни одна  из них  не упадет на землю без воли

Отца  нашего; у  вас  же  и  волосы на голове все сочтены; не бойтесь же: вы

лучше многих малых птиц"[966]. -  "Итак всякого,  кто  исповедает

Меня перед людьми,  того  исповедаю  Я  пред  Отцом  Моим  Небесным;  а  кто

отречется  от Меня пред людьми, отрекусь от того и Я, когда прииду  во славе

Отца Своего со святыми ангелами"[967].

     Среди  таких  приступов  ригоризма  он  доходил до  умерщвления  плоти.

Требования его становились  безграничными. Пренебрегая  здравыми  пределами,

которые  кладет человеческая  природа,  он требует, чтобы  его последователи

жили только для него, любили одного его. "Если кто приходит ко Мне,- говорит

он, - и не возненавидит  отца своего и матери, и жены, и детей, и братьев, и

сестер,  и  притом  и   самой  жизни   своей,  тот   не   может   быть  Моим

учеником"[968]. - "Так, всякий из вас, кто не отрешится от всего,

что имеет, не может быть  Моим учеником"[969]. В это время к  его

словам  примешивалось  нечто сверхчеловеческое и  страшное;  то было как  бы

пламя, уничтожавшее всю жизнь в самом  ее корне и превращавшее все в ужасную

пустыню.  Резкое  и  печальное  чувство  отвращения к миру,  преувеличенного

отречения  от него, характеризующее христианское совершенство, было основано

не радостным и тонким моралистом первых  дней, а  мрачным гигантом,  который

под влиянием некоторого грандиозного предчувствия все более и более удалялся

от всего  человеческого. Можно  было бы сказать, что в эти  моменты борьбы с

законнейшими   из  требований   сердца  он  забывал   все   радости   бытия,

удовольствия, которые испытывает человек, когда он  любит, видит, чувствует.

Выходя из  всякой  меры,  он осмеливался говорить: "Кто хочет  идти за Мной,

отвергнись от себя  и возьми крест свой и следуй за Мною! Кто любит отца или

мать более,  нежели Меня, не достоин Меня;  и кто любит сына или дочь более,

нежели Меня, не достоин Меня. Ибо  кто  хочет душу (жизнь) свою сберечь, тот

потеряет  ее, а  кто  потеряет душу  свою ради Меня,  тот обретет ее.  Какая

польза   человеку,   если   он   приобретет   весь   мир,   а   душе   своей

повредит?"[970] Два эпизода из ряда таких, которые нельзя считать

историческими, но которые предназначены для того, чтобы передать характерную

черту, преувеличив ее, прекрасно рисуют этот"вызов, брошенный природе. Иисус

говорит одному человеку:  "Следуй  за мной!"  - "Господи,  - отвечает тот, -

позволь  мне прежде пойти  и похоронить отца моего". - Но Иисус сказал  ему:

"Предоставь мертвым погребать своих мертвецов, а ты иди благовествуй Царство

Божие". Еще другой сказал: "Я пойду за тобой, Господи, но прежде позволь мне

проститься  с домашними своими".  Но Иисус  сказал: "Никто, возложивший руку

свою   на  плуг  и   озирающийся   назад,   не   благонадежен   для  Царства

Божия"[971]. Среди таких преувеличений проскальзывает необычайная

уверенность,  а  иноща  и оттенки  странной кротости,  которые перевертывают

вверх дном все  наши  представления. "Придите ко Мне, - восклицает он, - все

труждающиеся и  обремененные,  и Я успокою  вас;  возьмите иго Мое на себя и

научитесь от Меня, ибо  Я  кроток  и смирен сердцем,  и найдите  покой душам

вашим; ибо иге Мое благо и бремя Мое легко"[972].

     Эта  экзальтированная  мораль,  проповедуемая  со страшной  энергией  и

гиперболическим  языком,  угрожала будущему  серьезной  опасностью.  Отрешая

человека от земли,  она разбивает его  жизнь.  Христианин получит  репутацию

дурного  сына,  плохого патриота, так как ради Христа он  противится  своему

отцу  и  борется  со  своей родиной. Античный город, республика, общая мать,

государство, общий закон для всех, все они построены на враждебном отношении

к Царству Божию. Таким образом, в мир вносится роковой зародыш теократии.

     С этого момента можно уже предвидеть и другое последствие. Перенесенная

в  общество,  находящееся  в  спокойном   состоянии  и  уверенное   в  своей

собственной прочности,  эта мораль, созданная  для  момента  кризиса, должна

была  представиться  невозможной.  Таким  образом  Евангелию   суждено  было

сделаться  для   христиан  утопией,   об  осуществлении  которой  стали   бы

беспокоиться  лишь  весьма  немногие.   Для  огромного  же  большинства  эти

громоносные правила осуждены были на полное забвение, которое поддерживалось

и  самим духовенством; человек евангельского духа будет считаться опасным. И

для  человека,  наиболее заинтересованного  в  жизни,  наиболее горделивого,

наиболее   жестокого,   наиболее  лишенного   поэтического  чувства,  вроде,

например, Людовика  XIV, должны были найтись  священники, которые, наперекор

Евангелию, стали бы его  убеждать в  том, что он христианин. Но всегда будут

встречаться также и святые  люди, которые примут буквально высокие парадоксы

Иисуса.  Тем самым,  что  совершенство  ставилось  вне  обычных общественных

условий, а вполне евангельская жизнь оказывалась  возможной только вне мира,

устанавливались принципы  аскетизма и монашества. Христианские общины должны

будут усвоить две морали, одну умеренно-героическую, для обыкновенных людей,

другую,   экзальтированную  до  крайностей,  для  совершенного  человека;  и

совершенным человеком  будет считаться инок,  подчиненный  правилам, которые

будто бы осуществляют евангельский идеал. Несомненно,  что подобный идеал не

может  получить  значения общего  правила,  хотя бы  в  виду  обязательности

безбрачия и нищеты. Таким образом, только монах в некоторых отношениях может

считаться  истинным  христианином.  Здравый   смысл   возмущается  подобными

крайностями; если считаться с ними, то в невозможности исполнения их следует

видеть  признак слабости  и  заблуждения.  Но  обычный  здравый смысл плохой

судья,  когда  речь идет  о великих вещах. Чтобы  добиться  от  человечества

немногого,  следует  требовать  от  него  побольше.  Громадный  нравственный

прогресс,  которым мы  обязаны Евангелию, произошел  от  его  преувеличения.

Благодаря именно этому Евангелие, подобно стоицизму, но в бесконечно большей

степени,  послужило живым  доказательством  существования божественных  сил,

скрытых в человеке, памятником, воздвигнутым могуществу человеческой воли.

     Можно  легко  себе  представить,  что  в  тот момент  жизни Иисуса,  до

которого мы теперь дошли, для него абсолютно уже не существовало все, что не

относилось к Царству  Божию. Он был, если можно  так  выразиться, совершенно

вне природы: семья, дружба,  родина не  имели для него  никакого смысла. Без

сомнения, уже с этого времени он приносил свою  жизнь в жертву. Иногда можно

даже прийти к заключению,  что, видя в своей  смерти средство  основать свое

Царство,  он  сознательно  и обдуманно вел к  тому,  чтобы  заставить  убить

себя[973]. В других случаях (хотя подобная мысль была возведена в

степень  догмата  лишь  впоследствии)  смерть  представляется  ему  жертвой,

предназначенной   для    примирения    с   его   Отцом   и    для   спасения

людей[974].  Он был проникнут странным вкусом  к преследованиям и

мучениям[975]. Собственная кровь представлялась ему водой второго

крещения, которою ему  предстояло  омыться,  и  казалось, будто  им овладела

странная  поспешность  идти навстречу  этому крещению, которое одно только и

могло утолить его жажду[976].

     Величие его взглядов на будущее по временам бывает поразительным. Он не

скрывает от себя той страшной бури,  которую ему суждено поднять в мире. "Не

думайте, - говорил он с красивой смелостью, - что  Я пришел принести  мир на

землю; не мир пришел  Я  принести, но  меч, ибо отныне пятеро  в одном  доме

станут  разделяться, трое  против  двух, и двое  против  трех.  Ибо Я пришел

разделить человека с отцом его, и дочь с матерью ее, и невестку со свекровью

ее. И отныне враги человеку - домашние его"[977]. "Огонь пришел Я

низвести на землю, и как желал бы, чтобы он уже возгорелся"[978].

"Изгонят вас  из  синагог, -  говорил  он, - и даже  наступает время,  когда

всякий, убивающий вас, будет думать, что он тем служит Богу[979].

Если мир вас ненавидит,  знайте,  что  Меня прежде вас возненавидел. Помните

слово, которое  Я  сказал  вам:  раб не больше  господина своего.  Если Меня

гнали, будут гнать и вас"[980].

     Увлекаемый  этим  ужасающим  нарастанием  энтузиазма  и   находясь  под

влиянием требований  своей все более  и более  возбуждающей проповеди, Иисус

более уже не  был свободен в своих  действиях; теперь  он принадлежал  своей

роли и  в некотором смысле человечеству. Порой можно бы  сказать,  что разум

его  мутится.  У него появляются  приступы  смертельной тоски и  внутреннего

волнения[981].   Голова  у   него   идет   кругом   под  влиянием

величественных  видений Царства Божия, которые постоянно  огнем  горят перед

его глазами. Следует напомнить, что минутами его близкие говорили о нем, что

он  вышел  из  себя[982],  а  враги  объявляли,  что  он  одержим

бесом[983]. Его чрезвычайно страстный темперамент побуждал его на

каждом  шагу  выходить из границ человеческой  природы. Так как дело его  не

было  делом  разума и не  считалось  с доводами человеческого ума,  то  он и

требовал наиболее властно  одной  только  "веры"[984]. Это  слово

наиболее  часто  повторялось  в маленькой  общине.  Но  это  слово  является

лозунгом всех народных  движений.  Совершенно ясно,  что ни одно  из них  не

произошло бы, если бы тому, кто их возбуждает, понадобилось приобретать себе

последователей одного  за другим путем логически  выведенных  неопровержимых

доводов. Размышление может только наводить на сомнения, и если бы участников

Французской   революции,  например,   предварительно  требовалось   убеждать

достаточно пространными  соображениями, то  все они дожили  бы  до  глубокой

старости, ничего не сделав. Точно так же Иисус метил не столько на правильно

сложившееся убеждение,  сколько  на увлечение.  Настойчивый, властный, он не

терпел  никакой  оппозиции:  обращаться надо, он ждет  этого.  Его природная

кротость словно покинула его;  он бывал резким и  грозным[985]. В

некоторые моменты  собственные ученики перестают его понимать,  и он внушает

им даже  чувство  некоторого страха[986]. Негодование  по  поводу

всякого  сопротивления увлекало его до того, что он совершал  непонятные и с

виду абсурдные поступки[987].

     Но это не значит,  что добродетель  его поколебалась: борьба его во имя

идеала с действительностью становилась невыносимой. Он страдал и  возмущался

от соприкосновения с землей. Препятствие раздражало его. Его представление о

Сыне Божием становилось смутным и преувеличенным. Божественность имеет  свои

перерывы; нельзя быть постоянно всю свою жизнь Сыном Божиим. Можно быть им в

известные  часы, под  влиянием  внезапного  наития,  но  эти  моменты должны

сменяться продолжительными темными промежутками.  Роковой закон,  осуждающий

каждую идею и приходящий  в упадок,  лишь  только  делаются попытки привлечь

людей  на ее сторону,  применялся и  к  Иисусу. Люди,  соприкасаясь  с  ним,

понижали  его  до  своего  уровня.  Более  нескольких  месяцев  нельзя  было

выдержать тот  тон,  который  он взял; наступал момент,  когда смерть должна

была дать выход из положения, напряженного до  крайней степени,  поднять его

выше непреодолимых  препятствий  на  его  безвыходном пути и, избавив его от

чересчур затянувшегося  испытания, сделать  его отныне  уже  непогрешимым  и

возвратить ему его небесную невозмутимость.