Глава XVIII Учреждения Иисуса.

     Мы видим доказательство  тому, что  Иисус  никогда не был весь поглощен

апокалипсическими  идеями,  в том, что в  то самое время, когда он был более

всего занят ими, он с изумительною уверенностью в своих  взглядах набрасывал

основы Церкви, предназначенной для долготы дней. Едва ли можно сомневаться в

том, что он сам выбрал  из числа своих учеников тех, которых по преимуществу

называли "апостолами" или "двенадцатью",  так  как уже на другой день  после

его  смерти мы встречаем их как организацию, которая  путем выбора пополняет

выбывшего  из  их среды[895].  В числе их были двое сыновей Ионы,

двое сыновей Зеведея, Иаков, сын Алфея, Филипп,  Нафанаил, Варфоломей, Фома,

Матвий, Симон  Зилот, Фаддей  или  Леввий, Иуда  из Кериота[896].

Возможно,  что  при  определении  этого  числа играла  известную  роль  идея

двенадцати   колен  Израиля[897].   Как  бы   то  ни   было,  эти

"двенадцать"  составляли  группу  привилегированных учеников, среди  которых

Петр сохранял за собой чисто братское[898] старшинство  и которой

Иисус доверил пропаганду своего учения. Но тут не было  и помина о правильно

организованной  жреческой коллегии; самые списки  "двенадцати",  дошедшие до

нас, представляют  много неточностей  и  противоречий; двое или трое из лиц,

внесенных в них, остались в полнейшей неизвестности. По меньшей мере двое из

них, Петр и Филипп[899], были женаты и имели детей.

     Очевидно,  Иисус  сообщал  этим двенадцати тайны,  которые  запрещалось

доводить до общего сведения[900]. Иногда представляется, будто он

хотел  облечь свою  личность  в  некоторого  рода  таинственность,  отложить

главнейшие  доказательства до времени, которое  наступит после  его  смерти,

открыться вполне только своим  ученикам, поручив им впоследствии объявить об

этом всему  миру[901]: "Что говорю  вам в темноте,  говорите  при

свете; и  что  на ухо слышите, проповедуйте на  кровлях". Таким образом,  он

избавлялся  от   слишком  точных  объяснений  и  создавал   некоторого  рода

посредничество  между  собой  и общественным мнением.  Несомненно,  что  для

апостолов существовали  тайные  поручения и  что  он  развивал им  некоторые

притчи,  смысл  которых  для  толпы оставлял неопределенным[902].

Некоторая  загадочность и оригинальность  в  связи между  отдельными мыслями

были  тогда общеприняты в поучениях  книжников,  как об этом можно судить по

сентенциям в Пиркэ Абот:  Иисус  объяснял  своим ближайшим ученикам то,  что

казалось странным в его апофегмах и апологах, и для них очищал свое поучение

от    изобиловавших    в    нем    и    иногда    затемнявших    его   смысл

сравнений[903].   Многие   из   таких   объяснений,  по-видимому,

тщательно сохранялись[904].

     Апостолы начали проповедовать еще при жизни  Иисуса[905], но

никогда  сколько-нибудь  не  отклонялись  от  него.  Впрочем,  их  проповедь

ограничивалась   тем,   что   они   возвещали   скорое  пришествие   Царства

Божия[906].  Они  переходили  из  города  в  город,  пользовались

гостеприимством  или, лучше  сказать,  согласно  обычаям того времени,  сами

забирали  все,  что   требовалось.  На   Востоке  гость  пользуется  большим

авторитетом;  он  старше  хозяина  дома;  хозяин  оказывает  ему  величайшее

доверие. Проповедь у домашнего очага - превосходное средство для  пропаганды

новых учений.  Пришелец показывает припрятанное у  него  сокровище;  в  этом

заключается  плата   за   гостеприимство;  благодаря  вежливости  и   добрым

отношениям, весь дом  таким образом оказывается завоеванным.  Без восточного

гостеприимства распространение  христианства  было  бы невозможно объяснить.

Иисус,  высоко ценивший  добрые  старые нравы,  приглашал своих учеников  не

стесняясь пользоваться этим древним общественным правом,  которое  в больших

городах,  где существовали  и гостиницы[907],  вероятно,  уже  не

соблюдалось. "Работник, - говорил он, - достоин своей платы". Водворившись у

кого-нибудь,  они  здесь  и оставались,  ели и пили  то,  что им  предлагали

хозяева, до окончания своей миссии[908].

     Иисус желал, чтобы, по  его  примеру, благовествующие  послы при помощи

доброжелательных манер и приветливости сообщали бы своей  проповеди приятный

характер.  Он требовал, чтобы, входя в дом, они произносили: "Мир дому сему"

или пожелание  счастья. Некоторые колебались, так как такое  приветствие  на

Востоке в  то  время,  как и ныне,  считалось знаком  религиозного  общения,

заявлять    о     котором     людям     неизвестной     веры     было     бы

рискованно[909].  "Не  бойтесь, -  говорил  Иисус,  - если в доме

никто    не    будет    достоин    вашего    мира,    мир    ваш    к    вам

возвратится"[910].    Иногда,   действительно,   случалось,   что

апостолов Царства Божия худо  принимали, и они  приходили жаловаться Иисусу,

который обыкновенно старался их  успокоить. Некоторые  из них, убежденные во

всемогуществе  своего   учителя,  обижались  такой  его  снисходительностью.

Сыновья  Зеведея  просили  его  послать  с  неба  огонь  на  негостеприимные

города[911]. Иисус относился к таким вспышкам со свойственной ему

тонкой иронией и сдерживал их словами: "Я пришел не губить души, а спасать".

     Он пытался всеми способами установить тот  принцип, что апостолы его то

же,  что он  сам[912].  Думали, что он  передал им  свои чудесные

силы. Они  изгоняли  демонов,  пророчествовали и образовали школу знаменитых

заклинателей[913],   хотя   несомненно,   что  некоторые   случаи

оказывались им не по  силам. Они  совершали также исцеления, или возложением

рук, или  при  помощи помазывания маслом[914], что было  одним из

главных приемов  восточной медицины.  Наконец, подобно "псиллам",  они могли

брать   в   руки  змей   и   безнаказанно   принимать   внутрь   смертельные

яды[915]. И по мере того, как эпоха Иисуса уходила в прошлое, эта

теургия  становилась  все  более  отталкивающей.  Но  нет  сомнения, что она

входила  в  обычное  право  первоначальной  церкви и  что  она  более  всего

привлекала к себе внимание современников[916].  Как  и  следовало

ожидать, шарлатаны начали  эксплуатировать такое легковерие народа. Еще  при

жизни Иисуса многие,  не будучи его  учениками, изгоняли  бесов его  именем.

Истинные  ученики  сильно  гневались  на  это  и  старались  помешать  таким

заклинателям. Иисус,  не усматривая в этом никакого ущерба для своей  славы,

напротив, не обнаруживал к ним особенной строгости[917]. Надо еще

заметить,  что  такого   рода  сверхъестественная  власть,  если  можно  так

выразиться,  становилась  уже  ремеслом.  Доводя свои логические  выводы  до

абсурда,  некоторые  люди  изгоняли бесов именем Вельзевула[918],

князя демонов. Предполагалось, что этот князь тьмы  и адских легионов должен

был  иметь  неограниченную  власть над  своими подданными и,  следовательно,

действуя  через  него,  можно  было с  полной  уверенностью  заставить  беса

обратиться в бегство[919]. Некоторые делали даже попытки купить у

учеников    Иисуса   секрет   их    чудесного    дара,   который    им   был

доверен[920].

     С  этого  времени уже проявляется первый зародыш  Церкви.  Плодотворная

идея  власти  людей,  соединившихся  между  собой  (ecclesia),  по-видимому,

принадлежит  именно Иисусу. Проникшись  своим чисто идеалистическим учением,

что  в союзе, основанном на любви, имеется налицо  участие  душ, он заявлял,

что ще  несколько человек соберется во имя его, там  и он будет посреди них.

Он вверяет  Церкви право связывать  и  разрешать (то  есть  объявлять то или

другое дозволенным  или недозволенным), отпускать грехи,  облегчать,  давать

предупреждения,    молиться    с    уверенностью,    что    молитва    будет

услышана[921]. Возможно, что многие из этих слов  были  приписаны

учителю  .позднее, чтобы  создать  таким  образом  основу  для  коллективной

власти, которую впоследствии пытались поставить на место его авторитета.  Во

всяком  случае, мы видим, что  отдельные церкви начали организовываться лишь

после  его смерти, и  притом  первая  их конституция создавалась  просто  по

образцу синагог. Многие лица, сильно привязавшиеся к Иисусу и возлагавшие на

него большие ожидания, как, например,  Иосиф Аримафейский, Мария  Магдалина,

Никодим,  по-видимому,  не вошли  в  эти  церкви  и остались  при  нежных  и

почтительных воспоминаниях, которые у них сохранились о нем.

     В конце концов, в поучениях Иисуса нет  ни  следа прикладной морали, ни

сколько-нибудь  определенного  канонического  права.  Лишь  в одном  случае,

именно,  по  поводу брака, он выразился с  полной определенностью и запретил

разводы[922].  Точно так  же в  его учении  нет ни богословия, ни

символов.   Едва   лишь  намечены  некоторые  взгляды  на  Отца,  Сына,  Св.

Духа[923],  из которых  впоследствии были  созданы  Троичность  и

Воплощение, но которые у него оставались лишь в виде неопределенных образов.

В последних  книгах  иудейского  канона  уже  упоминается  о Св. Духе  как о

некоторой  ипостаси  Божества,   иноща   отождествляемой  с  Мудростью   или

Словом[924]. Иисус на  этом пункте  не настаивал[925],

но обещал дать своим ученикам крещение огнем и Духом Святым[926],

которое будет  иметь преимущество  перед  крещением  Иоанна. Для  Иисуса Дух

Святой не отделялся от понятия об вдохновении, постоянно исходившем от  Бога

Отца[927].   Впоследствии   появились  более   тонкие   различия.

Представляли  себе, таким образом, что Иисус обещал своим ученикам послать к

ним после  своей смерти вместо себя Духа, который научит их  всему  и  будет

свидетельствовать об истинах, возвещенных им самим[928].  Однажды

апостолы  получили  уверенность  в  том,  что они и восприняли это  крещение

Святым  Духом,   сошедшим   на   них   в  виде  сильного  ветра  и  огненных

языков[929].  Для  означения  того же  самого понятия  о Св. Духе

пользовались термином  Пераклит, заимствованным сирийско-халдейским языком у

греческого (parakletos) и,  по-видимому, получившим  в этом случае  значение

"Ходатая"[930],   "Утешителя"[931],    "наставника   в

небесных  истинах",  на  которого  возложено  "возвестить  людям тайны,  еще

скрытые от  них"[932]. Весьма сомнительно, чтобы Иисус употреблял

это слово. В этом отношении применялся прием, которым впоследствии в течение

веков  пользовались  иудейское  богословие  и  христианское  богословие и от

которого должен был произойти целый ряд божественных ассистентов,  метатрон,

синадельф или сандальфон  и все олицетворения кабалы, с той только разницей,

что  в  иудаизме  этим созданиям  богословия  суждено  было остаться  в виде

частичных и свободных умозрений,  тогда как в христианстве, уже начиная с IV

века,  они  должны  были  войти  в самую  сущность  православия и  всеобщего

догмата.

     Бесполезно было бы отмечать, насколько самая мысль о религиозной книге,

в которую бы вошли кодекс и правила веры, была чужда идеям Иисуса. Не только

он  не  составлял  такой книги,  но  даже  всему  духу  нарождавшейся  секты

противоречило  составление  священных  книг.  Все  верили  в  канун  великой

конечной катастрофы.  Ожидался Мессия,  который  наложит печать  на Закон  и

Пророков,  а  новых  текстов  возвещать  уже  не  будет.  И  за  исключением

Апокалипсиса,  который  в  известном  смысле  является  единственной  книгой

откровения   первоначального  христианства[933],  все   сочинения

апостольского  века носят случайный  характер  и нисколько  не  обнаруживают

притязаний дать полный  догматический  свод. Евангелия  имели  сперва  чисто

частный  характер   и  пользовались  гораздо  меньшим  авторитетом,   нежели

предание[934].

     Однако  не имела ли новая секта какого-либо  таинства, обряда, внешнего

знака  сообщества? Один такой знак, по  всем  преданиям  установленный самим

Иисусом, действительно  был.  Одной из любимых идей учителя была  та, что он

есть новый хлеб, хлеб, имеющий  несомненное преимущество перед манной, хлеб,

которым будет жить все человечество. Эта идея,  зародыш таинства Евхаристии,

в  его  устах иноща принимала  до  странности  конкретную  форму. Однажды  в

синагоге в Капернауме он дошел в этом отношении  до такой смелости, что  она

ему  стоила многих из его учеников:  "Истинно, истинно говорю  вам, - сказал

он, -  не  Моисей  дал вам хлеб с  неба, а Отец Мой дает вам истинный хлеб с

небес"[935]. И затем прибавил: "Я есмь хлеб  жизни: приходящий ко

Мне   не  будет   алкать,   и   верующий   в   Меня  -   не   будет  жаждать

никогда"[936].   Эти   слова  вызвали   оживленный  протест.   "И

возроптали на  Него  иудеи за  то,  что Он сказал:  Я есмь  хлеб, сошедший с

небес.  И говорили: не  Иисус ли это, сын Иосифов,  которого отца  и мать мы

знаем? Как же говорит  Он: Я сошел с  небес?" Но Иисус настаивал усиленно на

этом. "Я есмь хлеб жизни. Отцы ваши  ели  манну в пустыне и умерли; хлеб же,

сходящий с  небес, таков, что ядущий его  не умрет.  Я хлеб живый, сшедший с

небес; ядущий хлеб сей  будет жить вовек; хлеб же, который Я дам, есть Плоть

Моя, которую Я отдам за жизнь мира"[937]. Общее негодование дошло

до высшей точки:

     "Как Он  может нам дать есть Плоть  Свою?" Но Иисус пошел  еще  дальше:

"Истинно, истинно говорю вам: если не будете есть Плоти Сына Человеческого и

пить Крови Его, то  не будете иметь  в себе жизни: ядущий Мою Плоть и пиющий

Мою Кровь имеет  жизнь вечную, и Я воскрешу его в последний  день. Ибо Плоть

Моя истинно есть  Пища, и Кровь Моя истинно есть питие; ядущий  Мою Плоть, и

пиющий Мою Кровь пребывает во Мне и Я в нем. Как послал Меня живый Отец, и Я

живу  Отцом, так и ядущий  Меня жить  будет Мною". Такое упорное отстаивание

своего парадокса  возмутило  многих учеников, которые отошли  от  него после

этого и уже не  ходили  за ним. Но Иисус не брал своих слов назад; он только

прибавил к этому:

     "Дух животворит; плоть не пользует нимало. Слова, которые говорю Я вам,

суть дух и жизнь". Двенадцать остались ему верны, несмотря на такую странную

проповедь.  Это   подало  повод  ученику   Кифе  выразить  свою   абсолютную

преданность Иисусу и лишний раз заявить: "Ты - Христос, Сын Бога живого!"

     Весьма возможно, что с того времени за общей трапезой секты установился

обычай,   имевший   некоторое    отношение    к    этому   поучению,   столь

недоброжелательно принятому  жителями Ка-пернаума.  Но апостольские предания

на этот  счет довольно  разноречивы  и  передаются,  вероятно, с  умышленной

неполнотой. Синоптические Евангелия, рассказ которых об этом подтвержден Св.

Павлом, приводят в виде основания для мистического обряда единственный  акт,

имеющий характер таинства, и относят его к последней вечере[938].

Но  четвертое  Евангелие,  в котором  как  раз  повествуется об  инциденте в

синагоге в  Капернауме, не  говорит  ни слова о подобном акте, хотя излагает

последнюю  вечерю  довольно пространно. Сверх  того, впоследствии Иисус  был

узнан по тому, как он преломил хлеб[939], как будто  для тех, кто

ходил  с  ним, жест  этот представлялся у Иисуса наиболее характерным. После

смерти его в набожных воспоминаниях его  учеников  он представлялся в образе

председателя таинственной трапезы, который  берет в руки хлеб, благословляет

его, преломляет  и раздает присутствующим[940]. Можно думать, что

таково было  одно из его  обыкновений и что в такой момент он бывал особенно

приветливым и растроганным.  И еще одна фактическая подробность вечери, рыба

на  столе -  прямое  доказательство  тому,  что обряд установился на  берегу

Тивериадского озера[941],  - получила также почти сакраментальный

характер   и    стала   необходимой   принадлежностью   изображений   Тайной

вечери[942].

     Трапезы стали у нарождающейся секты одним из наиболее приятных моментов

ее  жизни. В это время все сходились; учитель говорил с каждым и поддерживал

общий  разговор, полный чарующей веселости.  Иисус  любил эти  минуты, и ему

нравилось,  когда вся его духовная семья группировалась таким образом вокруг

него[943]. По  еврейскому обычаю в начале каждой  трапезы  хозяин

дома  берет  хлеб,  с молитвой  благословляет его,  преломляет  и предлагает

каждому  из  присутствующих  за  столом.  Таким  же  способом  происходило и

освящение  вина[944]. У ес-сениан и терапевтов священная  трапеза

уже  составляла  важный  обряд  и  получила  то развитие, которое  приобрела

впоследствии и христианская вечеря[945]. Участие в  разделе хлеба

рассматривалось как  взаимная связь между всеми участниками, причастие их  к

союзу[946]. Иисус в  этом отношении выражался в крайне энергичных

словах, которые впоследствии  были приняты буквально. Иисус был в одно  и то

же время крайним идеалистом в понятиях и крайним материалистом в выражениях.

Желая внушить  ту мысль, что верующий  живет им, что  сам он, Иисус, всецело

(всей душой, кровью и телом) составляет  жизнь верующего,  он говорил  своим

ученикам :  "Я есмь  ваша пища", и эта фраза, переделанная в образный стиль,

превратилась в положение:

     "Плоть  моя  -  ваш  хлеб,  кровь  моя  -  ваше  питие".  Затем  способ

выражаться, усвоенный Иисусом, заводит его еще дальше, и за столом, указывая

на пищу, он говорит: "Вот я", а взявшись за хлеб: "Сие есть тело мое",  и за

вино: "Сия есть кровь моя". Все это тот же образный способ выражения одной и

той же мысли: "Я есмь ваша пища".

     Этот мистический обряд получил важное значение еще при жизни Иисуса. Он

был  установлен, вероятно, задолго до последнего путешествия его в Иерусалим

и был  скорее  результатом общего  учения,  нежели отдельного  определенного

акта.  После смерти Иисуса  он  превратился в  великий символ  христианского

общения[947]  и самое установление  его было связано с  одним  из

торжественнейших моментов в жизни Спасителя. В акте  освящения хлеба и  вина

желали видеть  достопамятное прощание Иисуса со  своими  учениками в момент,

когда  он  оставлял  жизнь[948].  В  самом  таинстве  усматривали

возобновление    общения    с     самим    Иисусом[949].    Чисто

спиритуалистическая идея о присутствии душ,  которая была одной из  наиболее

свойственных учителю,  под  влиянием которой он говорил,  например,  что сам

присутствует   среди   своих   учеников,  котоа   они   собираются   во  имя

его[950],    облегчало   такого    рода   толкование.   Мы    уже

говорили[951], что  Иисус никогда  не имел определенного мнения о

том,  что дается индивидуальностью. В той степени экзальтации, до которой он

дошел, идея у него преобладала над всем остальным до такой степени, что тело

не ставилось ни во  что. Те,  кто любят  друг друга, кто живет друг  другом,

составляют  одно  целое;  следовательно,  могут ли он и его ученики не  быть

единым?[952]    Его    ученики    усвоили    такой   же    способ

выражаться[953]. Те  из них, кто годами жили им, всеща видели его

перед   собой   с   хлебом  и   чашей   "в   своих   святых  и   досточтимых

руках"[954], предающим себя им в  пищу. И они вкушали  именно его

самого в виде хлеба и вина; он  стал истинной Пасхой,  так как пролитием его

крови древняя  Пасха отменялась. Нашим точно определенным языком,  в котором

собственный смысл и метафора всегда должны строго различаться друг от друга,

невозможно  передать особенности того  стиля,  существенной чертой  которого

является присвоение полной реальности метафоре или, вернее сказать, идее.