Глава XVII Окончательная форма идеи Иисуса о Царствии Божием. 

     Мы  должны  предположить,  что  эта  последняя фаза деятельности Иисуса

продолжалась около  восемнадцати месяцев,  со  времени  возвращения  его  из

паломничества на Пасху в 31 г.  и до  путешествия его на праздник Скинопигии

(поставления кущей)  в  32 г.[840]. За  этот  промежуток  времени

мысль  Иисуса  не  обогатилась  ни одним  новым  элементом,  но  все  в  нем

развивалось  и  вырабатывалось с постоянно  возрастающей степенью мощности и

смелости.

     Основной идеей  Иисуса  с  первого его дня  было  установление  Царства

Божия.  Но, как уже  было сказано, это Царство Божие  Иисус понимал в весьма

различном смысле. Иногда Иисуса можно было бы счесть демократическим вождем,

желающим просто учредить царство бедных и обездоленных. В другой раз Царство

Божие   является   буквальным   осуществлением   апокалипсических   видений,

относящихся  к  Мессии.  Наконец, часто Царство Божие  есть царство  душ,  а

грядущее освобождение  -  освобождение  духа.  В  этом случае  революция,  к

которой  стремился  Иисус,  является именно  той,  которая  и  совершилась в

действительности,  учреждением нового культа, более  чистого,  нежели  культ

Моисея.  По-видимому,  все  эти  мысли жили одновременно  в сознании Иисуса.

Первая  из  них, идея  светской  революции,  казалось  бы,  не  очень  долго

останавливала на себе  его внимание. Иисус никогда не считал земное,  земные

богатства, материальную власть настолько ценными, чтобы стоило о них думать.

У  него  не было никакого  внешнего  самолюбия. Иногда, в силу  естественной

последовательности,  его высокое религиозное значение было готово обратиться

в  социальное. К  нему обращались  с  просьбой  быть  судьей и посредником в

вопросах   имущественных.  Иисус  с   гордостью   отклонял   подобного  рода

предложения, почти как оскорбительные для него[841]. Он жил своим

небесным  идеалом и никоща  не изменял бедности  и своему пренебрежительному

отношению к богатству. Что касается двух других понятий о Царстве Божием, то

в Иисусе  они  как бы уживались  одновременно.  Если  бы он был не более как

энтузиастом,   запутавшимся  в  Апокалипсисах,  которыми  питалось  народное

воображение, то он остался бы неизвестным  сектантом, стоящим ниже тех, кому

принадлежали пленившие  его идеи.  Если бы  он был только пуританином, вроде

Каннинга, или "савоярского викария", то,  бесспорно,  он не имел бы никакого

успеха. Обе части его системы или,  лучше сказать, оба его понятия о Царстве

Божием  опирались одно на  другое,  и  это взаимное  обоснование  увенчалось

необыкновенным  успехом.  Первые  христиане  были   духовидцами,   мысли  их

вращались  в мире  идей,  который мы бы определили как мир мечтаний; но  они

являются в то  же  время  героями  социальной  борьбы,  которая  закончилась

освобождением совести и учреждением новой религии, а из этой религии в конце

концов должен будет выйти чистый культ, возвещенный ее основателем.

     Апокалипсические идеи  Иисуса в их  наиболее  полном виде можно было бы

формулировать следующим образом:

     Существующий  общественный строй  приходит  к  концу. Концом этим будет

громадный  переворот, "атония", похожая  на родовые  боли, полингенезия  или

"возрождение",  по собственному  выражению Иисуса[842],  которому

будут предшествовать зловещие бедствия и  о  котором  предвозвестят странные

явления[843]. В самый великий день на небе вспыхнет знамение Сына

Человеческого; то  будет громоподобное и молниеносное  видение, как на  горе

Синае: страшная гроза  разразится на небе, сноп огня мгновенно  вспыхнет  от

востока  до запада. Мессия  явится на облаках[844], во всей своей

силе и  славе, при трубном звуке, окруженный ангелами. Ученики  его воссядут

рядом с ним  на тронах. Тогда мертвые воскреснут и Мессия воздаст каждому по

делам его[845].

     На  этом  суде   люди  будут   разделены   на  две  категории,  по   их

делам[846]. Исполнителями приговора будут ангелы[847].

Избранные   войдут  в   чудное   царство,   уготованное   им   от   создания

мира[848];  там  они, облеченные светом, возлягут за пиршество  с

Авраамом[849],  патриархами  и  пророками.   Но  их  будет  малое

число[850]. Прочие же пойдут в геенну. Геенной называлась долина,

лежавшая к западу от Иерусалима. В различные эпохи здесь  предавались культу

огня,  и место  это обратилось в  некоторого рода клоаку. Таким  образом, по

представлению  Иисуса,  геенна  есть  мрачная,  нечистая  долина,  подземная

бездна, пылающая огнем[851].  Неудостоенные  Царства будут  здесь

гореть, их будут поедать черви, и  одну участь  с ними разделят Сатана и его

мятежные    ангелы[852].    Там    будет    плач     и    скрежет

зубов[853]. Царство  Божие  будет, как замкнутый  чертог,  внутри

сияющий, посреди этого мира мрака и мучении[854].

     Этот новый порядок вещей будет вечным. Раю и  геенне не будет конца. Их

отделяет   друг   от    друга   непроходимая   бездна[855].   Сын

Человеческий, сидя одесную Бога, будет  первенствовать  в этом окончательном

состоянии мира и человечества[856].

     Из  сочинений той эпохи с абсолютной очевидностью явствует, что все это

понималось  и учениками, а  иногда и  самим  учителем, совершенно буквально.

Если  первое  поколение христиан  обладало каким-либо глубоким и непреложным

верованием,  то именно  в кончину мира[857]  и  в то, что великое

"явление"[858]  Христа должно произойти в самом непродолжительном

времени. Энергичное провозглашение: "Время близко!"[859], которым

Апокалипсис  начинается   и  оканчивается,  это   беспрестанно   повторяемое

напоминание: "имеющий уши слышать, да слышит"[860] были лозунгами

надежд  и  единения в течение всего  апостольского века.  Одно  из сирийских

выражений Маран афа, "Господь  наш приближается!"[861], сделалось

ходячим среди  верующих; они повторяли его между собой,  чтобы утвердиться в

своей  вере  и  в  своих упованиях.  Апокалипсис,  написанный  в  68  г.  по

Р.Х.[862], назначает  самый срок пришествия через три с половиной

года[863].   В   "Вознесении   Исайи"[864]  приводится

расчет, очень близкий к этому.

     Иисус никогда  не пускался в такие определения.  Когда его спрашивали о

времени его пришествия,  он  всегда отказывался отвечать; однажды  он заявил

даже,  что  дату этого  великого  дня знает только Отец, который не открывал

этой тайны  ни  ангелам,  ни Сыну[865].  Он  говорил,  что  в тот

момент, когда Царство Божие ожидается с беспокойным любопытством, оно именно

и не  придет[866].  Он постоянно повторял, что это будет такой же

неожиданностью,  как неожиданны были для Ноя  и Лота катастрофы,  поразившие

их;  что нужно быть всегда готовым к нему,  что всякий должен бодрствовать и

держать  свою  лампаду  зажженной,  как  для  свадебной  процессии,  которая

назначается  неожиданно[867]; что  Сын Человеческий  придет,  как

тать в ночи, в  час, коща его  не ожидают[868];  что он появится,

как    молния,   которая   пробежит   от    одного    края   горизонта    до

другого[869].  Но  все  его  заявления о  близости катастрофы  не

оставляют места  для  разных  толкований[870]. "Нынешний  род,  -

говорил он, - не пройдет, как все это сбудется. Некоторые  из  стоящих здесь

не  вкусят смерти, как уже увидят  Сына Человеческого,  грядущего в  Царстве

своем"[871]. Тех, кто ему не верит, он упрекает в том, что они не

умеют различать предвозвестников будущего Царства:

     "Вечером  вы говорите: будет ведро, потому  что небо  красно; и поутру:

сегодня ненастье, потому что небо  багрово. Лицемеры! различать лице неба вы

умеете,  а знамений времени не  можете?"[872]  Благодаря иллюзии,

свойственной всем великим реформаторам, Иисус представлял себе конечную цель

гораздо более близкой, нежели  она была в действительности; он не принимал в

расчет медлительности человеческих движений; он  воображал, что в один  день

осуществится то,  что спустя  и восемнадцать веков  еще не закончило  своего

осуществления.

     Эти  столь  определенные  заявления занимали  умы христианской семьи  в

течение  почти семидесяти лет.  Предполагалось,  что некоторые  из  учеников

увидят  день  конечного пришествия раньше, нежели умрут. В особенности Иоанн

причислялся к этим  ученикам[873].  Многие верили, что он никогда

не умрет.  Быть  может, таково  было позднейшее мнение,  возникшее  в  конце

первого века ввиду той  глубокой старости,  до которой  Иоанн дожил, так как

это давало повод думать, что Бог хочет оставить его в живых до великого дня,

чтобы осуществить таким образом слово Иисуса. После  того, как  он  умер,  у

многих вера поколебалась, а его ученики с тех пор давали предсказанию Христа

уже более умеренное толкование[874].

     Признавая полностью  апокалипсические  верования  в  том виде, как  они

изложены в иудейских  апокрифических книгах, Иисус в то же время признавал и

догмат  о воскресении из мертвых, который  является пополнением или, вернее,

одним из  условий  этих верований. Как мы уже  говорили[875], это

учение для Израиля было еще новинкой; масса людей его не знала или не верила

в  него[876]. Для  фарисеев  и  горячих  приверженцев мессианских

верований этот догмат был твердо установленным[877]. Иисус принял

его  без  оговорок, но  понимал  его всегда в самом идеалистическом  смысле.

Многие  представляли себе  дело  так,  что воскресшие в будущей жизни  будут

есть, пить,  жениться. Иисус вполне допускает  в своем  Царстве новую пасху,

стол  и  вино   новое[878],  но  категорически  исключает  браки.

Саддукеи по этому поводу приводили аргумент с виду грубый,  но по существу в

достаточной степени  соответствовавший  старой теологии. Следует припомнить,

что по древним мудрецам  человек продолжает жить после своей  смерти в своих

детях. Кодекс Моисея посвятил этой патриархальной теории особое оригинальное

учреждение,  левират. Отсюда  саддукеи вывели весьма  хитроумные заключения,

говорившие против воскресения.

     Иисус  вышел из этого затруднения, объявив категорически, что  в вечной

жизни   разницы   между   полами  не   будет   и   что   человек  уподобится

ангелам[879].    Иногда    он    обещает    воскресение    только

праведным[880],  а  всю  кару  нечестивцев сводит к тому, что они

умрут  без  остатка  и перейдут  в состояние небытия[881]. Однако

чаще Иисус думает, что и злые воскреснут для вечной муки[882].

     Как видно, во всех  этих теориях  не было  абсолютно ничего  нового. Ни

Евангелия, ни  сочинения апостолов в  отношении апокалипсических  доктрин не

заключают   ничего    такого,   чего    нет    у    Даниила[883],

Еноха[884], в Сивилльских пророчествах[885], в Успении

Моисея[886],  - книгах еврейского  происхождения. Иисус  разделял

эти идеи,  общераспространенные  среди его современников.  Он  принял  их за

основу  своего дела или, лучше сказать, за одну  из его основ,  ибо  он имел

слишком глубокое  понятие  об истинном значении своего дела для того,  чтобы

строить  его  единственно на  столь  непрочных принципах,  как  пророчества,

которые подвергаются опасности, что события блистательно опровергнут их.

     Действительно, подобное учение, если  его понимать в буквальном смысле,

очевидно, не могло иметь будущего. Мир, продолжая существовать вопреки этому

учению,  был  бы наглядным  опровержением  его. Следовательно, оно могло  бы

сохраниться самое большее  в течение  одного поколения. Вера в него  первого

поколения христиан была бы понятна, но уже для второго поколения она была бы

необъяснима. После смерти Иоанна или последнего из современников Иисуса, кто

бы он  ни  был, слова учителя оказались  бы  ложью[887].  Если бы

учение Иисуса сводилось лишь к верованию в близкую кончину мира, несомненно,

в настоящее время  оно преспокойно было бы предано  забвению.  Что же спасло

его   учение?  Большой   простор  евангельских  взглядов,  который  допускал

отыскивание под одним и тем же символом идей, свойственных весьма различному

интеллектуальному  состоянию.  Кончина  мира   не  последовала,  хотя  Иисус

возвещал, ее, а ученики в нее верили. Но мир обновился и обновился именно  в

том смысле,  о  котором  говорил Иисус. Мысль  его  была  плодотворна именно

потому,  что  она  имела  две  стороны.  Химера,  заключавшаяся  в  ней,  не

подверглась общей  участи  стольких других  химер,  порожденных человеческим

умом, потому что в ней гнездился зародыш жизни, который, проникнув благодаря

своей сказочной оболочке в сознание человечества, принес в нем вечные плоды.

     Не  говорите,   что  такое  толкование  подсказано  снисходительностью,

измышлено  с целью  очистить память  нашего  великого учителя  от  жестокого

обличения его мечтаний суровой действительностью. Нет и нет! Иисус  понимал,

желал и основал это  истинное Царство Божие, царство духа, где каждый станет

царем и пастырем; царство,  которое, подобно горчичному зерну, превратится в

могучее дерево, осеняющее весь мир и дающее в своих ветвях приют птицам и их

гнездам. Наряду  с ложной, холодной, невозможной идеей  Страшного  суда,  он

познал  истинный град  Божий, истинную  "палингенезию",  Нагорную проповедь,

апофеоз слабого, любовь к народу, любовь к бедности, возвеличение всего, что

унижено,  правдиво  и наивно. Он  передал нам это возвеличение  с искусством

несравненного  артиста  такими чертами, которые не изгладятся вовеки. Каждый

из  нас  обязан  ему  лучшей частью своего "я". Простим же  ему его  веру  в

несбыточный Апокалипсис, в  торжественное пришествие на облаках. Быть может,

и  это было заблуждением не столько его личным, сколько его учеников, и если

правда,  что он разделял общую иллюзию, то что за беда,  раз  его мечта дала

ему  силу встретить смерть и  поддержала  его в  борьбе, которая в противном

случае была бы для него слишком неравной?

     Итак,  следует  придавать  различный смысл божественному граду  по идее

Иисуса. Если бы его единственная мысль заключалась в  том, что  близок конец

мира и  что  к  этому надо готовиться, то он не  далеко  ушел бы  от  Иоанна

Крестителя.  Последним словом его проповеди  был  бы призыв  к  тому,  чтобы

отказаться  от  мира,  который   готов  рухнуть,  постепенно  отрешиться  от

настоящей  жизни,  стремиться к  грядущему  царству.  Но учение Иисуса всеща

имело  гораздо  более  широкий размах. Иисус стремился к тому, чтобы создать

новое  состояние для человечества, а не только  к  тому,  чтобы  подготовить

кончину существующего. Илия или Иеремия, воскреснув, чтобы приготовить людей

к  последним  катастрофам,  проповедовали  бы  совсем  не  так, как  он. Это

настолько верно, что та нравственность,  которая приурочивалась  к последним

дням мира, сделалась вечной нравственностью и спасла человечество. Сам Иисус

во  многих случаях пользуется такими  способами проповеди, которые вовсе  не

соответствуют  апокалипсической  теории.  Нередко он  заявляет,  что Царство

Божие уже  началось,  что  оно внутри каждого человека,  который и может  им

наслаждаться,  если  он этого  достоин, что  каждый  создает это Царство без

всякого шума истинным обращением  к  правде своего сердца[888]. В

таком случае  Царство  Божие сводится лишь к добру[889], к такому

порядку вещей, который лучше  существующего,  к  царству правды,  водворению

которого каждый должен содействовать  по мере своих сил; или также к свободе

духа,  к  состоянию,   до  некоторой  степени  аналогичному  с   буддистским

"освобождением"   как   результатом   отрешения   от   мира.   Эти   истины,

представляющиеся   нам   чисто   отвлеченными,   для   Иисуса   были   живой

действительностью. В  его  мыслях все это  имеет конкретную  и  вещественную

форму: Иисус  сам был человеком,  который наиболее твердо верил в реальность

своего идеала.

     Разделяя утопии своей  эпохи и своей расы,  Иисус сумел  создать из них

высокие истины благодаря  недоразумениям, чреватым своими последствиями. Его

Царство  Божие,   без  сомнения,   было  апокалипсическим,  которому   скоро

предстояло явиться на  небе. Но, сверх  того, и, вероятно,  главным образом,

это  было  царство  духа, создаваемое  свободой и сыновним чувством, которые

испытывает добродетельный человек  на  лоне своего Отца.  Это  была  религия

необыкновенной  чистоты,  без  обрядов,  без  храма,  без  жрецов;  это было

нравственное  осуждение  мира, переданного совести праведного  человека  и в

руки  народа.  Вот  что было создано для того,  чтобы жить,  и действительно

осталось    жить.   Коща   после    целого   столетия    тщетных    ожиданий

материалистическое  упование  на  близкую  кончину  мира  иссякло,  истинное

Царство  Божие  отделилось от  него.  Снисходительные  объяснения  набросили

покрывало на  реальное царство, которое не  желает  наступать. Упрямые  умы,

вроде Папия, продолжали  держаться буквы  учения Иисуса, но к ним относились

как к людям узким и  отсталым[890]. Откровение Иоанна, эта первая

книга  Нового  Завета[891]  в  собственном  смысле  слова,   была

отодвинута на второй план, так как в ней слишком категорически высказывалась

идея катастрофы  в ближайшем  будущем; ее  признали  непонятной, искажали на

тысячу ладов и почти что  отвергали[892]. Или,  по крайней  мере,

осуществление  ее  пророчеств  отодвинули  в  бесконечно  далекое   будущее.

Немногие отставшие бедняки, которые в эпоху расцвета критики все еще хранили

в  себе надежды  первых  учеников,  были объявлены еретиками,  затерялись  в

нижних слоях христианства.  Человечество  перешло  к другому  Царству Божию.

Истина, составлявшая известную  часть  идеи Иисуса, отвлекла человечество от

химеры, затемнявшей эту идею.

     Но не будем относиться к этой химере с презрением; она была лишь грубой

корой священного ядра, которым мы  живы.  Фантастическое  Царство  Небесное,

неустанное искание града Божьего, которым всегда было занято христианство за

всю его длинную историю, было главным принципом великого инстинкта будущего,

который воодушевлял всех реформаторов, упрямых последователей  Апокалипсиса,

от Иоахима Флора до протестантского сектанта нашего времени. Это стремление,

не будучи в силах создать совершенное общество, было источником необычайного

напряжения, которое всегда  превращало истинного христианина в  атлета в его

борьбе против  настоящего. Таким образом идея "Царства Божия" и Апокалипсис,

который  дает полную картину его,  представляют в известном смысле  наиболее

возвышенное   и  наиболее  поэтическое  выражение  человеческого  прогресса.

Разумеется, отсюда  же  должны  были исходить и великие заблуждения. Кончина

мира как угроза, постоянно висевшая над человечеством, вызывая периодические

страхи,      принесла      немало      вреда      всякому      общественному

развитию[893].  Общество, не  будучи уверено  в  прочности своего

существования, нажило себе от этого некоторый вечный трепет  и  те  привычки

унизительного  смирения,  благодаря которым Средние  века стоят  значительно

ниже античного  мира  и  современной эпохи.  Сверх того, произошло  глубокое

изменение  во  взгляде  на пришествие Христа. Коща в первый раз человечеству

было возвещено, что планетеего  приходит  конец,  оно, как дитя, встречающее

смерть улыбкой, приняло эту весть с искреннейшей  и живейшей радостью, какую

когда-либо испытывало. Но, старея,  мир привязался к жизни. День избавления,

которого  так  долго  ждали  чистые души  Галилеи,  для этих железных  веков

сделался днем гнева:  Dies irae,  dies  ilia! Но и в недрах  варварства идея

Царства Божия оставалась плодотворной.  Некоторые из  актов  первой половины

Средних  веков,  начинавшиеся формулой: "Ввиду приближения  вечерних сумерек

мира...",  были хартиями  свободы.  Невзирая на  феодальную церковь,  многие

секты, религиозные ордена, святые  люди не  переставали  протестовать против

несправедливостей мира. Даже в наши дни, в наше смутное время, коща у Иисуса

нет  более истинных  продолжателей его дела, нежели  именно те,  кто как  бы

отрицает его, мечты об  идеальном строе общества, имеющие столько сходства с

мечтами первоначальных  христианских  сект, в  известном смысле представляют

собой лишь развитие  той же  идеи, одну из ветвей  того громадного дерева, в

котором прозябают все мысли о будущем, а ствол и корень которого вечно будет

составлять  "Царство Божие".  Все  социальные  революции человечества  будут

прививками  идеи, заключающейся в  этих словах.  Но будучи  запятнаны грубым

материализмом,  стремясь  к невозможному,  то  есть  к  основанию  всеобщего

счастья   путем    политических   и   экономических   мероприятий,   попытки

"социалистов" нашего времени останутся бесплодными  до  тех пор, пока они не

примут за  основу  истинный дух Иисуса,  под  которым  я  разумею абсолютный

идеализм, тот принцип,  что  для того, чтобы владеть  землей,  надо  от  нее

отказаться.

     С  другой  стороны, слова "Царство Божие" необыкновенно удачно выражают

потребность души в некотором дополнении к судьбе человеческой, в компенсации

за  существующую  на  земле неправду жизни.  Те, кто не  хочет признать, что

человек  состоит из  двух  сущностей,  кто  находит,  что  догмат  деизма  о

бессмертии души противоречит  физиологии, любят  убаюкивать себя надеждой на

конечное   возмещение,   которое   так  или  иначе,   в  неизвестной  форме,

удовлетворит потребности человеческого сердца. Как знать, не принесет ли нам

последняя  степень прогресса  спустя  миллионы  веков  абсолютного  познания

вселенной и не произойдет  ли  в этом познании возрождение всего пережитого?

Сон в течение миллиона веков не длиннее сна в течение часа. Имея в виду  эту

гипотезу,   можно   признать,   что   Св.   Павел   опять-таки   был   прав,

говоря[894]:  in ictu  oculi! (в мгновение ока!). Несомненно, что

нравственность  и  добродетель  человечества  восторжествуют, что  рано  или

поздно чувство честного бедного человека будет  судить  мир и что в тот день

идеальный образ Иисуса смутит суетного человека, не верившего в добродетель,

эгоиста, не умевшего с ней сообразоваться. Таким  образом, любимое выражение

Иисуса   остается  исполненным  вечной  красоты.  Словно   дар  грандиозного

предвидения  руководил в этом отношении великим учителем и удерживал его  на

беспредельной высоте, на которой  он  совмещал в себе  в  одно и то же время

истины различного порядка.