Глава XVI Чудеса.

     По  мнению   современников   Иисуса   было  только  два  доказательства

сверхъестественности  его  миссии  -  чудеса  и  осуществление пророчеств, и

ученики  его  прибегали  к  обоим  этим  способам  доказательства  с  полной

добросовестностью. Уже давно Иисус убедился в том, что пророки писали,  имея

в виду  именно его. Он находил себя в их священных предсказаниях; он смотрел

на себя как  на зеркало,  в  котором  весь пророческий гений  Израиля  читал

будущее своего народа. Христианская школа,  быть может, еще при жизни Иисуса

пыталась   доказать,   что  он  совершенно  отвечает   всему,  что   пророки

предсказывали  о Мессии[799].  Во  многих  случаях,  однако,  эти

аналогии  представляются  чисто внешними и для нас  даже  почти неуловимыми.

Большею  частью  случайные или  ничтожные  обстоятельства из  жизни  учителя

напоминали  его ученикам  некоторые  места  в  Псалмах  или  у  пророков,  и

благодаря  тому, что мысли их постоянно были  заняты этим, они усматривали в

таких  местах  образ  своего  учителя[800].  Таким  образом,  вся

экзегетика того времени заключалась почти только в игре  словами, в цитатах,

которые приводились искусственно  и произвольно[801]. Синагога не

имела официально установленного  перечня  текстов,  относящихся  к  будущему

царству.  Мессианские  толкования были свободны и  скорее представляли собой

игру слов, чем серьезную аргументацию.

     Что касается  чудес, то в ту эпоху они считались  непременным признаком

божественности  и знамением пророческого призвания. Легенды об Илие и Елисее

были полны чудес. Считалось непреложным,  что  Мессия тоже  будет  совершать

много  чудес[802]. В недалеком расстоянии  от Иисуса, в  Самарии,

волхв   по   имени   Симон   своими   фокусами   создал   себе  роль   почти

божественную[803].   Впоследствии,  когда  хотели  раздуть  славу

Аполлония Тианского и доказать, что вся жизнь  его была странствованием бога

на земле, это оказалось возможно  не иначе, как путем измышления целого ряда

чудес, которые  он будто бы  совершил[804].  Сами александрийские

философы,    Плотин    и    другие,    уверяли,    будто    они    совершали

чудеса[805].  Таким образом,  Иисусу предстояло  выбрать одно  из

двух:  или  отказаться  от своей  миссии,  или  сделаться  чудотворцем. Надо

припомнить,  что весь  античный  мир,  за исключением  великих  научных школ

Греции и их римских последователей,  признавал  чудеса;  что  Иисус, с своей

стороны, не  только  верил в  них, но  и  не  имел ни  малейшего  понятия  о

естественном  порядке и его законах. Знания его в этом отношении были ничуть

не  выше, чем его современников. Даже более того, одним  из наиболее глубоко

укоренившихся его убеждений было именно то,  что человек  при помощи  веры и

молитвы  может  повелевать  природою[806].   Способность  творить

чудеса  вообще  считалась  привилегией,   которой  Бог   регулярно  наделяет

людей[807], и в этом не находили ничего удивительного.

     Времена переменились, и то, что составляло  славу великого учителя, нам

теперь  представляется  как  бы унижением его достоинства, и  если коща-либо

культ  Иисуса ослабеет среди человечества, то, несомненно, это будет  именно

благодаря  тем его деяниям, за  которые в него уверовали. Критика не находит

никаких  затруднений при оценке этого  рода исторических явлений. Чудотворец

нашего  времени, если не  иметь  в виду крайней наивности, какая,  например,

имела место у некоторых стигматизированных в Германии, внушал бы отвращение,

ибо он совершал  бы  чудеса, в которые сам не  верит;  он  непременно был бы

шарлатаном. Но если мы возьмем Франциска Ассизского, то положение совершенно

изменится;  цикл  чудес,  связанный с  зарождением ордена  Св. Франциска, не

только  нас  не оскорбляет,  но  даже  доставляет нам истинное удовольствие.

Основатели христианства жили в состоянии поэтического неведения, почти столь

же полного, как у  Св. Клары и у трех сотоварищей (tres socii).  Им казалось

совершенно естественным, что учитель  их видится  с Моисеем и Илией,  что он

повелевает  стихиями,  исцеляет больных. Сверх того,  надо  припомнить,  что

всякая идея утрачивает свою чистоту, лишь только она обнаруживает стремление

осуществиться. Тут никогда  нельзя добиться успеха без некоторого трения, от

которого  страдает   чуткая   душа.   Но  такова  уже  участь   слабого  ума

человеческого,  что  обыкновенно  все  наилучшее  достигается  лишь  плохими

средствами. Доказательства первоначальных апологетов  христианства  основаны

на   очень   слабой   аргументации.   Моисей,  Христофор   Колумб,   Магомет

восторжествовали над препятствиями, лишь считаясь изо дня в день с слабостью

людей  и  доказывая  истину  не  всегда правдивыми  доводами.  Возможно, что

окружающие Иисуса были в  большей степени поражены его чудесами,  нежели его

проповедями, при всей их необыкновенной  божественной глубине. Прибавим еще,

что народная  молва, как при жизни, так и после смерти Иисуса, без сомнения,

чудовищно  преувеличивала число его  чудес. В самом  деле, типы евангельских

чудес  не  отличаются  большим  разнообразием; они повторяют  друг  друга  и

представляются   сколком   с    весьма    ограниченного   числа    образцов,

приспособленных к народному вкусу.

     Среди  рассказов  о  чудесах, утомительно  перечисляемых  в Евангелиях,

невозможно  отличить  чудеса, приписанные Иисусу  общественным  мнением  при

жизни его или  после  смерти, от тех чудес, в которых он дал согласие играть

активную  роль.  В особенности невозможно определить,  насколько исторически

достоверны  некоторые  неприятно поражающие подробности этого рода событий в

виде, например, усилий,  смущения, трепета и  других  приемов,  отзывающихся

фокусничеством[808],  или же все  эти обстоятельства представляют

собой  плоды верований  редакторов, сильно озабоченных  теургией,  и  в этом

отношении   живших    в   такой    же   атмосфере,   как   спириты    нашего

времени[809].  Действительно,  народное  мнение требовало,  чтобы

божественная  сила в человеке являлась  в виде  некоего эпилептического  или

конвульсивного  припадка[810]. Почти все чудеса,  о которых Иисус

думал,  что  он их совершил, были, как  кажется, чудесными исцелениями. В ту

пору  медицина в  Иудее  была тем, чем она осталась  и доныне на Востоке, то

есть  не  имела ничего  общего  с  наукой  и  предоставлялась  исключительно

индивидуальному вдохновению.  Научная медицина, основанная  в  Греции  пятью

веками раньше, в эпоху Иисуса была почти неизвестна палестинским иудеям. При

таком   состоянии  знаний  появление  высшего  существа,  человека,  который

относится к больному с нежностью и внушает ему уверенность в  выздоровлении,

часто  оказывается самым лучшим лекарством. Кто осмелится утверждать, что во

многих   случаях,  за   исключением  болезней,   связанных  с  органическими

повреждениями, самое прикосновение к  больному особенного  человека не стоит

всего  фармацевтического  арсенала? Самая радость, удовольствие повидать его

уже имеет  целительное действие.  Она дает, что  может: улыбку,  надежду  на

выздоровление, и этого не так мало.

     Иисус  имел  такое  же  представление  о рациональной  медицине,  как и

большинство  его  современников;  как  и   все,  он   верил,  что  излечение

достигается главным образом с помощью религиозных обрядов, и такое верование

было  совершенно последовательным. Раз на болезнь смотрели как на  наказание

за грех[811] или как  на наваждение злого духа[812], а

отнюдь не  как на результат физических причин, лучшим врачом считался святой

человек,  обладающий сверхъестественной силой. На исцеление смотрели  как на

деяние нравственного  порядка;  Иисус,  ощущавший  свою  нравственную  силу,

должен  был думать, что он одарен и специальной  способностью исцелять.  При

уверенности,  что  прикосновение  к его  одежде[813],  возложение

рук[814],   смазывание   своей  слюной[815]   приносит

больным пользу,  с  его  стороны было  бы  жестоким,  если  бы  он отказывал

страждущим в утешении, которое было в его власти  дать им. Исцеление больных

считалось  одним  из  знамений   Царства  Божия   и  всегда   связывалось  с

освобождением нищих[816]. И  то и другое было признаком  великого

переворота,    который   должен    был    закончиться    уничтожением   всех

несправедливостей  и   немощей.   Ессениане,  у   которых  имеется   столько

родственного    с    Иисусом,    слыли     тоже    весьма    могущественными

целителями[817].

     Один  из  видов  исцелений,  которые чаще  всего совершал  Иисус,  было

заклинание  или изгнание  бесов. Необычайная легкость, с которой принималась

вера  в демонов,  была  общей для  всех  умов той эпохи.  По общему  мнению,

господствовавшему не  только  в  Иудее,  но  и  во  всем  мире, демоны могли

овладевать телом иных людей и заставлять их  действовать  против собственной

их воли.  Персидский див, неоднократно упоминаемый в Авесте[818],

Аешма-даева,  "див  любострастных  вожделений",   известный  у  иудеев   под

названием   Асмодея[819],  считался  причиной  всех  истерических

заболеваний у женщин[820]. Тем же самым объяснялось происхождение

эпилепсии, всех  душевных и  нервных болезней[821],  при  которых

больной  как  бы  не  владеет собой,  всякого  рода недуги,  для которых  не

усматривается     видимой     причины,     как,      например,      глухота,

немота[822].   Превосходный   трактат  Гиппократа   "О  священной

болезни",  в  котором были  установлены еще за четыре  с  половиной века  до

Иисуса  истинные  принципы медицины по этому  предмету,  не  рассеял  общего

заблуждения  на  этот  счет.  Существовало предположение, что  для  изгнания

демонов есть более или менее действенные приемы: заклинание составляло такую

же определенную профессию,  как медицина[823]. Нет  сомнения, что

Иисусу  еще при жизни приписывалось знакомство с новейшими  секретами  этого

искусства[824].  В те времена  в  Иудее было  много  сумасшедших,

вероятно,  вследствие крайней экзальтации умов. Эти сумасшедшие, ходившие на

свободе, как это имеет место в тех странах и в настоящее время, поселялись в

покинутых пещерах, служивших гробницами и обычно дававших приют разбойникам.

Иисус часто сталкивался с подобными несчастливцами[825]. По этому

поводу  ходило множество  странных рассказов,  в  которых  запечатлелось все

легковерие  той  эпохи.  Но и в  этом  отношении не  следует  преувеличивать

влияние Иисуса.  Душевные расстройства,  которыми  страдали одержимые, часто

были  сами по себе довольно легкими.  Еще и  в наши дни в Сирии сумасшедшими

или  одержимыми  бесом (оба эти понятия  известны под  одним общим названием

меджнун)      считают     людей,      отличающихся      лишь      некоторыми

странностями[826]. Часто нежного слова достаточно, чтобы "изгнать

демона" в подобных  случаях. Без сомнения,  таковы и были средства, которыми

пользовался  Иисус. Кто знает,  не распространилась ли его слава заклинателя

почти  без  его  ведома?  Люди,  живущие  на  Востоке, нередко по прошествии

некоторого времени  с  удивлением узнают,  что  пользуются  огромной  славой

медика, колдуна, отыскивателя кладов, причем  совершенно не могут дать  себе

отчета   в  том,  какие  именно  факты   послужили   поводом  для   подобных

вымыслов[827].

     Сверх того,  многие  обстоятельства  указывают на  то,  что Иисус  лишь

впоследствии сделался чудотворцем, и притом против  своего желания.  Нередко

он совершает чудеса только после усиленных просьб, как бы  с неудовольствием

и    упрекая    тех,    которые    просят    об    этом,     в    умственной

грубости[828]. Затем, необъяснимой с первого взгляда особенностью

является  у  него стремление  совершать свои чудеса  тайком, причем  он дает

людям,   получившим  от   него   исцеление,   совет   никому   об  этом   не

рассказывать[829]. Когда бесы хотят объявить его Сыном Божипм, он

запрещает  им  говорить; они  признают его вопреки его воле[830].

Эти черты  особенно  характерны у Марка, который  по  преимуществу  является

повествователем  чудес  и  заклинаний.  По-видимому,   ученик,  доставлявший

основные данные  этого Евангелия, особенно утруждал Иисуса своим восхищением

по поводу  чудес,  так что учитель, тяготившийся  такого рода репутацией, не

раз  говаривал ему: "молчи об этом". Один раз неудовольствие по этому поводу

разразилось  странной вспышкой[831], выражением  гнева, в котором

сквозит, что Иисуса утомляли эти вечные просьбы слабых умов. Можно  сказать,

что  моментами роль чудотворца ему неприятна  и  что  он  пытается  возможно

меньше разглашать чудеса, которые, так сказать,  родятся на каждом его шагу.

Когда враги  его просят  у  него чуда,  особенно  небесного,  метеора, он им

упорно  в  этом   отказывает[832].  Следовательно,  позволительно

думать, что репутация  чудотворца была ему навязана, что он не слишком этому

противился, но ничем  и  не содействовал этому  и  что, во всяком случае, он

сознавал неосновательность общественного мнения в этом отношении.

     Если бы мы стали  слишком поддаваться нашим антипатиям, то погрешили бы

против  исторического  метода.  Чтобы  удовлетворить  существенным  условиям

истинной  критики,  необходимо  понимать  разницу  эпох  и  освободиться  от

инстинктивных     привычек,     которые     являются    результатом    чисто

рационалистического воспитания. Для того чтобы  избавить характер  Иисуса от

нареканий, которые он может на себя навлечь, не следует умалчивать о фактах,

которые  в  глазах   его  современников   были  бы  поставлены   на   первый

план[833].  Было  бы  весьма  удобно  утверждать,  что  все   это

добавления учеников, которые стояли гораздо ниже своего учителя, и не будучи

в состоянии понять истинного его величия, пытались возвеличить его приемами,

совершенно  недостойными его. Но  все  четыре  повествователя  жизни  Иисуса

единогласно  восхваляют  его  чудеса;  один  из  них,   переводчик  апостола

Петра[834], Марк, до такой степени настаивает на этом пункте, что

если бы характер Христа  пришлось изображать единственно по этому Евангелию,

то  Иисус  оказался   бы  заклинателем,  обладающим  редкой  обаятельностью,

чрезвычайно  могущественным  волшебником,  которого  боялись  и от  которого

любили как-нибудь избавиться[835]. Итак, мы, не колеблясь, должны

допустить, что деяния,  которые в наше время рассматривались бы как признаки

иллюзии  или  безумия,  занимали в жизни  Иисуса видное  место. Но можно  ли

пожертвовать  этой  темной  стороне  великой стороной  подобной жизни? Этого

следовало  бы  остеречься.  Простой  волшебник  не  вызвал  бы  нравственной

революции, подобной той, которую совершил Иисус. Если бы в Иисусе чудотворец

заслонил собой моралиста и религиозного реформатора, то от него произошла бы

школа теургии, а не христианства.

     Тот же вопрос, в сущности, может быть одинаково поставлен  по отношению

ко всем святым и  основателям религий. Те  состояния,  которые в  наше время

считаются  патологическими,  как,  например,  эпилепсия,   видения,   некоща

считались  признаком  силы и величия. Нынешняя медицина  может определить ту

болезнь,  которая решила  судьбу  Магомета[836]. Почти вплоть  до

нашего времени люди, больше всего потрудившиеся на благо своих ближних (даже

сам прекрасный Венсан-де-Поль!), слыли, волей-неволей, чудотворцами. Но если

исходить из  того  положения,  что  каждый  исторический  человек,  которому

приписываются  деяния,   почитающиеся   в  XIX   веке  малоосмысленными  или

шарлатанскими,  сам  был сумасшедшим или  шарлатаном,  то  вся критика будет

направлена  по ложному пути. Александрийская  школа была благородна, а между

тем она отдавалась приемам экстравагантной теургии. Сократ и Паскаль не были

свободны от галлюцинаций. Все события должно объяснять причинами, которые им

пропорциональны. Слабости  человеческого ума порождают  не  только слабость;

великие события происходят от великих причин, заложенных в природе человека,

хотя  нередко  такие   события  сопровождаются  подробностями,  которые  для

поверхностного ума заслоняют собой их величие.

     Итак, в  общем  было  бы правильно  идти  к заключению,  что Иисус  был

чудотворцем  и  заклинателем  лишь поневоле.  Как  всегда  бывает с великими

божественными  натурами,  он скорее  подчинялся  чудесам,  которых  от  него

требовало общественное мнение, нежели совершал их. Обыкновенно чудо является

делом  публики, а не  того, кому оно приписывается. Если  бы Иисус и  упорно

отказывался  совершать чудеса, толпа  создала бы  их для него; самым великим

чудом было бы, если бы он не делал чудес; в этом случае все законы истории и

психологии толпы потерпели бы сильнейшее нарушение. Он был  не более властен

умерить жадное  стремление толпы  и собственных своих учеников  к чудесному,

нежели  Св. Бернар  или  Св. Франциск  Ассизский.  Чудеса  Иисуса  были  тем

насилием, которое над ним совершил его век, уступкой, которая была вырвана у

него потребностью эпохи.  Но заклинатель и чудотворец  пали и забыты,  между

тем как реформатор религии будет вечно жить.

     Даже те,  кто в него  не верил, были поражены этими фактами и старались

сами  их  повидать[837].  Язычники  и   мало  осведомленные  люди

испытывали   чувство   страха  и   старались   выпроводить   его   из  своих

округов[838].  Быть может,  многие  помышляли воспользоваться его

именем  для   восстания[839].  Но  чисто  моральное,  отнюдь   не

политическое   направление  деятельности  Иисуса  спасало  его  от  подобных

увлечений. Царство его находилось в кругу детей, которых привлекали к нему и

удерживали  возле  него  одинаковая  юность  воображения  и  одно  и  то  же

предвкушение Царства Небесного.