Глава XIII Первые выступления в Иерусалиме.

>

     Иисус  отправлялся  в  Иерусалим  на  праздник  Пасхи  почти  ежегодно.

Подробности каждого из  этих  путешествий мало известны, ибо синоптики о них

мало говорят[643],  а  данные  на этот счет  четвертого Евангелия

весьма  туманны[644]. По-видимому, важнейшее из посещений Иисусом

столицы  имело  место  в  31  г. и,  несомненно,  после  смерти Иоанна.  Его

сопровождали многие  из  его  учеников.  Хотя  Иисус  не  придавал  большого

значения паломничеству, но, не желая оскорблять общественного мнения евреев,

с которым он  еще не  порвал окончательно, он соглашался на них. Кроме того,

эти  путешествия имели существенное  значение  для его планов;  ибо  он  уже

чувствовал, что для того, чтобы  играть первостепенную роль, ему надо  выйти

из Галилеи и атаковать иудаизм в его твердыне, которой был Иерусалим.

     Маленькая галилейская община являлась здесь довольно-таки беспочвенной.

Иерусалим  был в то  время почти  тем же, что  и в настоящее  время, городом

педантизма, язвительных острот,  словопрений, ненавистничества,  умственного

ничтожества.  Фанатизм  доходил   здесь  до  крайних  пределов;  религиозные

восстания возникали ежедневно. Господствовали фарисеи; единственным занятием

было изучение Закона, доведенное до самых ничтожных мелочей; все сводилось к

чистейшей казуистике. Этот исключительно  теологический и канонический культ

не  давал  ничего  для возвышения  умов.  Происходило  нечто  аналогичное  с

бесплодной  доктриной  мусульманского  факи,  с  этим пустопорожним учением,

которое  вращается  вокруг  мечети  и  ведет  только  к  потере   времени  и

бесполезной  трате  сил на диалектику, без всякой пользы для дисциплины ума.

Теологическое  воспитание  современного духовенства, при  всей его  сухости,

все-таки не дает представления об этом, ибо эпоха Возрождения  внесла во все

наши  науки,  даже наиболее  непокорные,  некоторую  долю  литературности  и

методики, благодаря которым  схоластика приняла более или менее гуманитарную

окраску.  Наука   иудейского  ученого,  софера  или  книжника,   была  чисто

варварской, абсурдной, лишенной всякого морального элемента[645].

К довершению несчастья,  она  внушала  тому,  кто  истратил  все  силы на ее

приобретение, чувство  смешной  гордости.  Гордясь  мнимым знанием,  которое

стоило таких трудов, иудейский книжник относился к греческой культуре с  тем

же  презрением,  с каким  ученый  мусульманин  нашего  времени  относится  к

европейской цивилизации и которое свойственно католическому богослову старой

школы по отношению к светским знаниям.  Общим  свойством этих схоластических

культур  является то, что они притупляют ум  ко всему изящному и воспитывают

уважение  лишь к  головоломному ребячеству,  на которое  растрачивается  вся

жизнь  и  на которое создается взгляд,  как на  естественное занятие  людей,

сделавших серьезность своей профессией[646].

     Этот ненавистный мир  не мог не тяготить  весьма сильно прямую и нежную

душу  и  совесть  северных  израильтян.  Презрение  иерусалимских граждан  к

галилеянам  еще  более  усиливало  эту отчужденность.  В  прекрасном  храме,

предмете  всех  их  стремлений,  они  зачастую встречали  лишь  притеснения.

Казалось, специально для них был написан стих из псалма  паломников:  "Желаю

лучше   быть   у  порога  в  доме   Божием"[647].  Первосвященник

презрительно усмехался, видя их наивную набожность, почти совершенно так же,

как  духовенство  в Италии,  освоившееся  с  святилищами  до  фамильярности,

относится  с  холодностью и  почти  с насмешкой  к  жаркой  вере  пришедшего

издалека  пилигрима.  Галилеяне  говорили  на  местном  довольно испорченном

наречии; произношение  слов было  у них неправильно; они смешивали различные

придыхания,  откуда  происходили  недоразумения,  над  которыми  было  много

смеха[648].  В  вопросах религии  их  считали  невежественными  и

недостаточно  правоверными[649];  выражение  "глупый  галилеянин"

стало   поговоркой[650].  Считали  (и  не  без  основания),   что

иудейская кровь у них с сильной примесью, и  бесспорным признавалось, что из

Галилеи не могло быть пророка[651]. Отодвинутые  таким образом на

самые границы, почти за  пределы иудаизма,  бедные галилеяне для поддержания

своих надежд  могли ссылаться  лишь на один,  довольно  плохо  истолкованный

текст  из Исайи[652]:  "Земля Завулонова и  земля Нефали-мова, на

пути приморском,  за Иорданом,  Галилея языческая!  Народ, сидящий  во тьме,

увидел  свет  великий, и сидящим  в  стране  и тени  смертной воссиял свет".

Родной  город  Иисуса  пользовался,  по-видимому,  особенно  дурной  славой.

Говорят, народная поговорка гласила: "Из Назарета может ли быть что доброе?"

     Необыкновенная  скудость  природы  в  окрестностях  Иерусалима, с своей

стороны,  должна   была  увеличивать  нерасположение  Иисуса.  Долины  здесь

безводны, почва бесплодна и  камениста. Коща глаз встречает впадину Мертвого

моря,  то   вид  открывается  до  некоторой  степени  поразительный,  но  за

исключением этого он очень монотонен. Один  холм Мизпа,  с связанными с  ним

воспоминаниями из самой древней истории Израиля, привлекает к себе внимание.

Во  времена Иисуса  город имел почти тот  же  архитектурный характер,  как и

теперь. В  нем, правда, не было древних монументов, ибо до династии Асмонеев

евреи  чуждались почти всякого  рода искусств; Иоанн  Гиркан начал  украшать

его, а Ирод Великий сделал его великолепным. Иродовы постройки соперничают с

самыми законченными монументами античного мира своим грандиозным характером,

совершенством выполнения и  красотой материалов[653].  Около этой

эпохи в окрестностях Иерусалима воздвигалось много гробниц,  оригинальных по

стилю[654]. Стиль этих монументов  был греческий, приспособленный

к иудейским обычаям и значительно  измененный  соответственно  их принципам.

Скульптурные  орнаменты  на  мотивы  из  мира животных,  которые  Ирод  себе

позволял к великому неудовольствию ригористов, здесь были совершенно изгнаны

и заменены орнаментами из растительного мира. Пристрастие древних обитателей

Финикии и  Палестины к  монолитным сооружениям,  высеченным в скале, как  бы

возрождалось в этих оригинальных  гробницах, ще греческие ордена так странно

примешиваются  к  зодчеству троглодитов.  Иисус, смотревший  на произведения

искусства  как на  пышную  выставку тщеславия, относился  к  этим монументам

неблагосклонно[655]. Его абсолютный спиритуализм и установившееся

убеждение, что образ старого мира преходящ, ограничивали его  интересы одним

духовным.

     Храм в эпоху Иисуса был совсем новым, и внешняя  его  отделка была даже

не совсем окончена. Ирод начал его перестройку в 20 и 21 г. до Р. X. с целью

согласовать  его  с характером других сооружений. Неф  или корабль храма был

окончен  в восемнадцать  месяцев, портики за  восемь лет[656]; но

пристройки  подвигались  медленно  и были окончены  лишь незадолго до взятия

Иерусалима[657].    Иисус,   вероятно,   смотрел    на    работы,

производившиеся  здесь,  не  без  тайного  неудовольствия.  Эти  расчеты  на

продолжительное будущее  были как бы  оскорблением  его близкому пришествию.

Более проницательный,  нежели неверующие  и фанатики, он предвидел,  что эти

прекрасные сооружения очень недолговечны[658].

     В  общем храм  представлял чудное по своей  внушительности  зрелище,  и

нынешний харам[659], при всей его красоте, едва лишь дает об этом

некоторое представление. Его дворы и прилегающие к ним портики  были  местом

ежедневного стечения  толпы народа, так что все  это  громадное пространство

служило в  одно  и то же время храмом, форумом, судом, университетом.  Здесь

сосредоточивались   все  пререкания   между   собой   иудейских  школ,   все

каноническое обучение, судебные  процессы  и  гражданские  дела, словом, вся

деятельность нации[660]. Здесь постоянно шел бой аргументами, как

на арене для словесных  турниров, оглашавшейся софизмами и хитросплетениями.

Таким образом, храм имел большое сходство с мусульманской  мечетью. Римляне,

относившиеся в эту эпоху с полным  уважением к чужеземным религиям, пока они

оставались  на своей  собственной  территории[661], не  позволяли

себе  даже входить в это святилище; надписи  на греческом и латинском языках

указывали, до какого пункта разрешался доступ  для неевреев[662].

Но  башня Антония,  главный  центр римской власти, господствовала  над  всей

оградой и позволяла  видеть все, что внутри  нее происходит[663].

Полицейская власть в храме принадлежала иудеям; особый  комендант  заведовал

его управлением, приказывал отпирать и затворять ворота, не позволял входить

на паперть с  палкой в руке, в пыльной обуви, с какой-либо ношей или с целью

сократить путь[664]. Особенно тщательно наблюдалось за тем, чтобы

во внутренние портики не вошел  кто-либо в состоянии,  по закону считающемся

нечистым,  Среди первого  двора были устроены  особые помещения для  женщин,

огороженные деревянными заборами.

     Здесь Иисус проводил все дни во время своего  пребывания  в Иерусалиме.

На  праздниках  в  этом  городе  происходило чрезвычайное  стечение  народа.

Пилигримы группами  в  десять-двадцать  человек заполоняли  все  и  жили той

беспорядочной   толпой,   в    которой    так   нравится   жить   восточному

человеку[665].  Иисус  терялся  в  этой  толпе,   и  его   бедные

галилеяне, группировавшиеся вокруг него, производили здесь мало впечатления.

Вероятно, он чувствовал, что находится здесь среди враждебного мира, который

отнесется  к  нему  с полным  презрением. Все,  что он  видел  кругом  себя,

раздражало его. Самый  храм, как и  вообще всякие места, усиленно посещаемые

благочестивыми  людьми, представлял собой  не слишком поучительное  зрелище.

Обряды богослужения сопровождались довольно отталкивающими подробностями,  и

особенно торговлей,  ради которой в  священной  ограде устроился  целый  ряд

лавок. Здесь продавали жертвенных животных; тут же были  меняльные лавки; по

временам  можно  было  вообразить  себя  на  базаре[666].  Низшие

служители  при  храме,  разумеется,  исправляли  свои  обязанности  со  всей

вульгарностью  и отсутствием  религиозного  чувства,  свойственными  низшему

духовенству всех  времен.  Это  пренебрежительное  и небрежное  обращение  с

священными  предметами   оскорбляло  религиозное  чувство   Иисуса,   иногда

доходившее  до  щепетильности[667]. Он говорил,  что дом  молитвы

обращен в  притон  воров. Однажды  он  не мог  сдержать  своего негодования,

разогнал  ударами  бича  из  веревок этих  низких продавцов  и  опрокинул их

столы[668]. Вообще он  не  любил  храма.  В  усвоенном им  культе

своего Отца не было места этим сценам,  годным для бойни.  Все эти старинные

иудейские установления ему не  нравились, и он страдал,  когда  был вынужден

сообразовываться  с ними. Таким  образом храм,  или  место  его,  не внушали

каких-либо благочестивых чувств на первых  порах христианства  иудействующим

христианам.  Истинно  новые  люди  испытывали  отвращение  к  этой  античной

святыне.  Константин  и первые  христианские  императоры приказали сохранить

языческие  постройки  Адриана[669].  Только  враги  христианства,

вроде  Юлиана,  почитали  это  место[670].  Коща  Омар вступил  в

Иерусалим,  место,  ще  находился  храм,  было  преднамеренно  загрязнено из

ненависти к евреям[671]. И только ислам, то есть в некотором роде

восстановление  иудаизма   в  том,  что  в  нем  наиболее   характерно   для

семитической  расы,   воздал  ему  почести.  Это  место   всегда   считалось

антихристианским.

     Гордость  иудеев довершила недовольство ими Иисуса и  сделала  для него

пребывание в Иерусалиме тягостным. По  мере того, как созревали великие идеи

Израиля, первосвященничество приходило в  упадок. Учреждение синагог создало

огромное  преимущество истолкователю  Закона, книжнику,  перед  священником.

Священники существовали  лишь в Иерусалиме, да и здесь  роль их сводилась  к

выполнению лишь  обрядов,  подобно  нашим приходским  священникам,  лишенным

права проповеди; таким образом, они были оттеснены  на  задний план оратором

синагоги,  казуистом,  софером  или  книжником,  хотя  он  был и  мирянином.

Знаменитые  талмудисты не были священниками;  по  понятиям  того времени это

были ученые.  Правда, иерусалимский  первосвященник занимал  в  глазах нации

весьма высокий  пост,  но он отнюдь не стоял во главе религиозного движения.

Верховный     жрец,     достоинство     которого     было    уже     унижено

Иродом[672],    все    более   и    более    становился   римским

сановником[673], и его  часто смещали для того, чтобы дать другим

воспользоваться выгодами  его звания. Почти все священники были противниками

фарисеев,   этих  чрезвычайно  экзальтированных   ревнителей  из   мирян,  и

принадлежали к  секте  саддукеев,  то  есть  принадлежали к  той  неверующей

аристократии, которая образовалась  при храме, жила на счет  алтаря, но ясно

видела его суетность[674]. Жреческая каста на столько обособилась

от национального  чувства  и отстала  от  великого религиозного направления,

увлекавшего за собой  народ,  что самое название "саддукей" (садоки), сперва

означавшее  просто  члена  жреческого   рода  Садока,  сделалось   синонимом

"материалиста" и "эпикурейца".

     Со  времен царствования Ирода  Великого в  развращении  первосвященника

принял  участие  еще  более пагубный  элемент.  Ирод,  увлекшись  любовью  к

Мариамне, дочери некоего Симона, сына Воета из Александрии, и желая жениться

на ней (около 28 г. до Р. X.), не нашел другого средства облагородить своего

будущего тестя и возвысить его до  себя, как  сделав  его  первосвященником.

Этот род интриганов  и держал в своих руках, почти  без перерыва, в  течение

тридцати  пяти лет  верховную  жреческую власть[675]. Находясь  в

тесной связи с  царствующим  домом,  он  потерял  эту  власть  только  после

свержения Архглая и снова получил ее (в 42 г. по Р. X.), когда Ирод  Агриппа

на некоторое время  успел восстановить все, сделанное Иродом Великим.  Таким

образом, под  именем  Воетусим[676] была создана новая  жреческая

аристократия,  весьма  светская, очень  мало набожная, почти  сливавшаяся  с

саддукеями. В Талмуде  и в сочинениях раввинов Воетусимы изображаются в виде

неверующих   и   всегда  отождествляются   с  саддукеями[677].  В

результате всего этого  вокруг храма образовался в своем роде римский  двор,

живший политикой,  отличавшийся малою склонностью к  эксцессам  религиозного

усердия, даже опасавшийся его, не желавший  ничего слышать  о святых людях и

новаторах,   ибо  он  существовал  на   счет   установившейся   рутины.  Эти

священники-эпикурейцы  не  обладали пылкостью  фарисеев,  они  жаждали  лишь

спокойствия;  их  без-божность  в  вопросах   нравственности,   их  холодная

нерелигиозность  и возмущали  Иисуса. Таким образом, при  всей разнице между

ними первосвященники и  фарисеи сливались воедино в его  антипатии к ним. Но

будучи чужеземцем и не имея достаточного кредита,  он должен был долго таить

в самом  себе свое неудовольствие и сообщать свои  чувства только избранному

обществу, которое его сопровождало.

     Однако  перед своим  довольно продолжительным последним  пребыванием  в

Иерусалиме, окончившимся  его смертью, Иисус  попытался заставить  выслушать

себя.  Он  начал проповедовать; о нем заговорили;  заговорили и о  некоторых

делах его,  которые  почитались чудесами. Но  в результате  не  создалось ни

церкви  в Иерусалиме, ни группы иерусалимских  учеников. Прекрасный учитель,

прощавший всем грехи, лишь бы его любили, не мог найти особенного сочувствия

в  этом  святилище  суетных  диспутов  и  устарелых   жертвоприношений.  Все

ограничилось тем, что у  него создались некоторые  добрые отношения, плодами

которых  он  впоследствии  мог воспользоваться.  Нет  основания думать,  что

именно с той поры завязалось его знакомство  с вифанской семьей, доставившее

ему столько утешений среди тяжких испытаний последних месяцев его жизни. Но,

быть  может, тогда  начались его отношения с Марией,  матерью Марка, в  доме

которой несколько лет  спустя происходило  собрание  апостолов,  и  с  самим

Марком[678].  Весьма  рано  также  он  обратил  на  себя внимание

Никодима, богатого фарисея, члена  синедриона, человека  весьма уважаемого в

Иерусалиме[679].  Этот,  по-видимому,  честный  и  добродетельный

человек  почувствовал  влечение  к  молодому  галилеянину.  Не   желая  себя

компрометировать,  он   пришел  к  Иисусу   ночью  и   имел   с  ним  весьма

продолжительную  беседу[680].  Без  сомнения,  он  вынес  из  нее

благоприятное  впечатление, ибо  впоследствии он защищал Иисуса  от  нападок

своих собратьев[681],  а  после  смерти  Иисуса мы видим,  что он

благочестиво  заботится об останках своего учителя[682].  Никодим

не сделался  христианином;  он  думал,  что  его положение обязывает его  не

присоединяться  к  революционному  движению,  которое  еще   не  насчитывало

выдающихся  людей  в числе  своих  приверженцев.  Но  он был  очень дружески

расположен к Иисусу и оказывал ему услуги, хотя  и не был в состоянии спасти

его от  смертного приговора, который  в ту эпоху, до какой мы теперь дошли в

нашем рассказе, был уже как бы подписан.

     Что касается знаменитых ученых  своего времени, то  Иисус, по-видимому,

не  имел с  ними отношений. Гиллель и Шаммаи в то  время уже  умерли.  Самым

крупным  авторитетом  был  тогда Гамалиил, внук  Гиллеля.  Это  был  человек

либеральный и светский,  преданный мирским  наукам,  склонный  к  терпимости

благодаря   своим    связям    с   высшим    обществом[683].    В

противоположность фарисеям, которые ходили, набросив на голову покрывало или

закрыв глаза, он смотрел на женщин, даже на язычниц[684]. Это ему

прощалось, однако, так же как и знание греческого языка, ввиду его  близости

ко двору[685]. После  смерти Иисуса  он, говорят,  выражал весьма

умеренные взгляды насчет новой секты[686]. Из его школы вышел Св.

Павел[687]. Но весьма вероятно, что Иисус никогда в ней не бывал.

     Иисус вынес из Иерусалима по крайней мере одно убеждение, которое с тех

пор крепко  в  нем укоренилось, что нечего  и  думать о соглашении с древним

иудейским культом.  Ему  представлялось  абсолютно  необходимым  уничтожение

жертвоприношений,  которые   внушали   ему   такое  отвращение,  упразднение

нечестивого и высокомерного священства, и  в общем смысле, отмена  Закона. С

этого момента он является  уже  не  реформатором,  а  разрушителем иудаизма.

Некоторые из последователей мессианских идей уже допускали,  что Мессия даст

новый закон,  который будет общим для всего мира[688]. Ессениане,

которые были почти неевреи, тоже относились, по-видимому, равнодушно к храму

и   Моисеевым  правилам.   Но  то  была  единичная   смелая  попытка,  а  не

общепризнанная. Иисус  первый осмелился сказать, что, начиная  с него,  или,

вернее,  начиная  с  Иоанна[689], Закон уже  не  существует. Если

иногда   он    пользовался   более    скромными    выражениями    на    этот

счет[690],   то    единственно   чтобы   не    слишком   задевать

установившиеся предрассудки. Но когда его  вынуждали к тому,  он приподнимал

все  завесы и  объявлял,  что Закон  более  не имеет  никакой  силы. В  этом

отношении он  прибегал  к  сильным  сравнениям: "Никто к  ветхой  одежде  не

приставляет заплаты из  небеленой  ткани, - говорил он. -  Не вливают  также

вина молодого в мехи ветхие"[691]. В смысле практическом это было

его главным,  мастерским, творческим  деянием. Этот храм изгоняет  из  своей

ограды  всех неевреев  высокомерными надписями,  Иисус  это  отрицает.  Этот

сухой, узкий, немилосердный Закон создан  только  для  сынов  Авраама. Иисус

утверждает, что каждый человек при добром желании, каждый, кто его принимает

и любит, есть  сын Авраамов[692]. Расовая гордость представляется

ему главным врагом, с которым следует бороться.  Другими словами - Иисус уже

не  иудей. Он  революционер до крайней степени;  он  призывает всех людей  к

культу,  основанному  на том их общем свойстве, что все  они дети Божий.  Он

провозглашает  права  человека,  а не права  иудея;  религию человека, а  не

религию     иудея;     освобождение     человека,    а    не    освобождение

иудея[693].  О, как все  это далеко от Иуды  Гавлонита, от Матфия

Марголота,  проповедовавших  революцию  во  имя  Закона!  Основана   религия

человечества, но основана не на крови, а на  сердце. Мир перерос Моисея; нет

смысла в существовании храма, и он осужден бесповоротно.