Глава XI Царство Божие, познаваемое как господство бедных. 

     Эти  нравственные правила, годные для страны,  где жизнь поддерживается

воздухом  и  светом, этот нежный коммунизм  кучки  детей  Божиих,  доверчиво

живущих на лоне  своего Отца,  могли удовлетворять наивную секту,  ожидавшую

ежеминутно осуществления своей утопии. Но ясно  было,  что подобные принципы

не могли  бы объединить все общество в одно целое. Иисус очень  скоро понял,

что официальный мир никак не примкнет к его царству. Он  принял свое решение

ввиду  этого с крайней смелостью. Он пренебрег  этим  миром людей с черствым

сердцем  и узкими  предрассудками и  обратился к  людям простым.  Произойдет

обширное  изменение расы. Царство Божие предназначается:  1) для детей и для

тех, кто на них походит; 2) для отверженных существующего строя,  для  жертв

социального высокомерия, отталкивающего хороших,  но смиренных людей; 3) для

еретиков  и  схизматиков, мытарей, самаритян,  язычников  из  Тира и Сидона.

Весьма характерная притча объясняла и  узаконивала этот призыв, обращенный к

народу[563]: царь делает брачный пир и посылает своих рабов звать

приглашенных. Все  отказываются;  некоторые  дурно обходятся  с  посланными.

Тогда царь  принимает решительные меры. Порядочные люди не захотели пойти по

его зову; в таком случае он позовет первых встречных, людей, собирающихся на

площадях  и на распутьи, бедных, нищих,  калек, кого угодно;  надо наполнить

зал, "и сказываю вам, что никто из тех званных не вкусит моего ужина".

     Чистый  евионизм,  то  есть  учение, по которому спасутся  одни  бедные

(евионим),  по  которому наступает царство  бедных,  стал  доктриной Иисуса.

"Горе вам, богатые, - говорил он, - ибо вы уже  получили свое утешение! Горе

вам,  пресыщенные   ныне,  ибо  взалчете!  Горе  вам,  смеющиеся  ныне,  ибо

восплачете и возрыдаете!"[564] - "Когда  делаешь  ужин, - говорил

он также, - не зови друзей твоих, ни братьев твоих, ни родственников  твоих,

ни  соседей  богатых, чтобы и они тебя  когда не  позвали, и  не получил  ты

воздаяния. Но,  коща  делаешь пир,  зовя нищих,  увечных, хромых,  слепых, и

блажен  будешь, что  они  нс  могут  воздать  тебе,  ибо  воздается  тебе  в

воскресение праведных"[565].  Вероятно, в  этом именно смысле  он

часто повторял:

     "Будьте  добрыми  купцами[566]",  то  есть  помещайте   ваши

капиталы,  имея  в  виду Царство  Божие, раздавайте ваше  имущество  бедным,

следуя   старинной   пословице:   "Благотворящий   бедному    дает    взаймы

Господу"[567].

     В  этом,  однако,   не  было   ничего  нового.  Самое  экзальтированное

демократическое  движение,  о  котором  только  сохранилось  у  человечества

воспоминание  (и  также единственное, имевшее  успех,  ибо  только одно  оно

оставалось в  области  чистой  идеи), уже  давно  волновало  еврейскую расу.

Мысль,  что  Бог есть  мститель  за  бедного  и слабого  против  богатого  и

сильного,  повторяется  чуть не на каждой странице книг  Ветхого Завета.  Из

всех  историй  в истории Израиля  народный дух  господствовал  с  наибольшим

постоянством.  Пророки, эти истинные  трибуны и, можно сказать, самые смелые

из трибунов,  непрерывно гремели против великих  мира  и  установили  тесную

связь между понятиями:  "богатый,  нечестивый, жестокосердый, злой", с одной

стороны, и словами: "бедный,  кроткий, смиренный,  благочестивый", с  другой

стороны[568].  При  Селевкидах,   когда  почти   все  аристократы

сделались отступниками и перешли в эллинизм, эти ассоциации идей  только еще

более укрепились. В книге Еноха  находятся еще более  энергичные  проклятия,

нежели  в  Евангелиях,  по  адресу  мира  богатых,  сильных[569].

Роскошь  здесь выставляется как  преступление. В этом странном  Апокалипсисе

"Сын Человеческий"  свергает царей с их тронов, вырывает  их  из чувственной

жизни, ввергает в ад[570]. Выступление Иудеи  на поприще  мирской

жизни, только  что  происшедшее вторжение  в  нее чисто  светского  элемента

роскоши и зажиточности вызывали энергичную  реакцию  в пользу патриархальной

простоты  нравов. "Горе вам, презирающим хижину и наследие ваших отцов! Горе

вам, сооружающим дворцы потом других!  Каждый камень,  каждый кирпич  в  них

есть   преступление!"[571]  Слово   "бедный"   (евион)  сделалось

синонимом  "святого", "друга  Господа".  Галилейские  ученики  Иисуса любили

называть себя этим именем[572]; в течение долгого времени  так же

называли иудействующих христиан Ви-фании и Гаурана (назореи, евреи), которые

оставались верными  как  языку,  так и  первоначальным  поучениям  Иисуса  и

которые  гордились  тем,  что  в  их среде  будто  бы  остались потомки  его

семьи[573].  В  конце  II  века  эти  сектанты, остававшиеся  вне

великого течения,  которое  охватило прочие церкви, считались  уже еретиками

(евиониты),  и   для   объяснения   этого   названия   даже   измыслили   не

существовавшего ересиарха Евиона[574].

     Нетрудно предвидеть, что  такое преувеличенное отношение к  бедности не

могло существовать слишком долго. То был  один из тех утопических элементов,

какие всегда примешиваются  к великим актам и  над которыми время произносит

свой суд. Перейдя в широкие круги человеческого общества,  христианство рано

или  поздно должно  было с большой легкостью  примириться  с  существованием

богатых  в  его  среде,  совершенно  так  же,  как   буддизм,  исключительно

монашествующий  при своем  зарождении,  как  только  число обращенных  стало

увеличиваться,   начал   признавать  в   своей  среде   и  мирян.  Но  следы

происхождения  сохраняются навсегда.  Хотя  христианство  скоро  переросло и

забыло  евионизм,  но, тем  не менее, оставило во  всей истории христианских

учреждений  свою закваску, которая не  погибла.  Сборник Logia или  поучений

Иисуса  составлялся или, по меньшей мере, пополнялся  в  евионитских церквах

Вифании[575].  "Бедность" осталась идеалом,  от которого истинный

последователь  Иисуса не может отрешиться.  Истинным евангельским состоянием

стало  состояние человека,  который  ничего не  имеет;  нищенство  сделалось

добродетелью,  святым состоянием.  Великое умбрийское  движение  XIII  века,

которое  из  всех  попыток  создать  религию  больше  всего  приближалось  к

галилейскому  движению,  происходило исключительно во имя бедности. Франциск

Ассизский, из всех людей в мире больше всего походивший на  Иисуса  по своей

выдающейся доброте и  по той  чуткости и нежности,  с  которой он сливался с

жизнью   вселенной,   был   бедняком.   Нищенствующие   монашеские   ордена,

бесчисленные коммунистические секты Средних  веков  (бедные Лиона,  бегарды,

добрые люди, фратрицелли, униженные, евангельские бедные, сектаторы "вечного

Евангелия")  выдавали  себя  за истинных учеников  Иисуса,  да  и  были  ими

действительно. Но и  на этот  раз самые невозможные мечты новой религии дали

свои плоды. Благочестивое нищенство,  причиняющее столько беспокойства нашим

промышленным и административным обществам, в свое время и под подходящим для

него   небом   было  полно  очарования.  Оно   открывало   массе  кротких  и

созерцательных умов единственное состояние, которое  им нравилось.  Конечно,

когда  бедность становится  любимым и  желательным состоянием, когда  нищего

ставят на  пьедестал и  поклоняются рубищу бедняка, то это  может не слишком

коснуться  политической  экономии,  но  истинный  моралист  не  в  состоянии

оставаться равнодушным к такому явлению. Для того, чтобы сносить свое бремя,

человечеству необходимо верить, что бремя это не вполне окупается заработной

платой.  И  самая  великая  услуга,  какую  ему можно  оказать,  это  почаще

напоминать ему, что оно живет не одним хлебом.

     Подобно всем великим людям,  Иисус  любил народ и чувствовал себя с ним

отлично.  По его  мысли Евангелие создано для бедных; им  оно несет  "благую

весть"   о   спасении[576].  Все   презренные   с   точки  зрения

правоверного  иудаизма  получают  от  него  предпочтение. Любовь  к  народу,

жалость  к его бессилию, чувство  демократического вождя,  который ощущает в

себе дух толпы и  считает себя его естественным истолкователем, просвечивают

ежеминутно в каждом из его деяний, в каждом из его поучений[577].

     Избранная   кучка,   действительно,  представляла   довольно  смешанный

характер, и ригористы были  бы им немало удивлены. В ней насчитывались люди,

которых ни  один  уважающий  себя иудей не стал бы посещать[578].

Быть может, в этом обществе, не подчинявшемся правилам общин,  Иисус находил

больше благородства  и сердечности, нежели  среди  педантической  буржуазии,

склонной  к  формализму,  гордой  своею кажущейся нравственностью.  Фарисеи,

преувеличивая Моисеевы  предписания,  дошли до того,  что считали  для  себя

осквернением всякое соприкосновение с людьми менее  строгого образа жизни; в

отношении  пищи  они почти  приближались к  детским предрассудкам  индийских

каст. Презирая такие  жалкие  искажения  религиозного  чувства, Иисус  любил

принимать     пищу     с     теми,     кто     являлся     жертвой      этих

предрассудков[579];   возле  него  встречали   людей,  о  которых

говорили, что они ведут  дурной образ жизни, правда, быть  может,  только на

том основании, что они не  разделяли смешных предубеждений ханжей. Фарисеи и

книжники возмущались. "Посмотрите, - говорили они, - с кем он ест!" Но тогда

у Иисуса находились меткие возражения, приводившие лицемеров в отчаяние: "Не

здоровые имеют нужду во враче, а больные"[580]; или:

     "Кто из вас, имея сто овец и  потеряв одну из них, не оставит девяноста

девяти  в пустыне  и  не  пойдет  за пропавшей, пока не  найдет ее? А найдя,

возьмет ее на плечи свои с радостью"[581]; или:

     "Сын Человеческий  пришел  взыскать  и спасти погибшее"[582]

или   еще:   "Я   пришел  призвать;   не   праведников,   но   грешников   к

покаянию"[583]; наконец, дивная притча о блудном сыне, где любовь

оказывает предпочтение грешнику  перед тем,  кто всегда оставался праведным.

Слабые  или  провинившиеся  женщины, пораженные  такой снисходительностью  и

впервые  приходя в соприкосновение с добродетелью, полной привлекательности,

свободно приближались к нему. "О! - говорили брезгливые люди, - этот человек

не пророк; ибо, будь он пророком, он отлично знал бы, что женщина, которая к

нему прикасается,  грешница".  Иисус  отвечал  на это притчей  о  кредиторе,

который  простил своим  должникам их долги  разной величины  и не боялся при

этом   предпочесть   участь   того   должника,   кому   был  прощен  больший

долг[584].  Он  оценивал  состояния  души  лишь  по сумме  любви,

которая к ним  примешивается. Женщины, с сердцем,  переполненным  слезами, и

расположенные, благодаря сознанию своих грехов, к смирению и самоуничижению,

были ближе к его царству, нежели  посредственные  натуры,  которым  зачастую

нельзя ставить в заслугу то,  что они не дошли до падения. С другой стороны,

понятно,  что  эти нежные души,  видя в  своем  присоединении к секте легкое

средство для своего возрождения, страстно к нему привязывались.

     Он  не только нимало не старался  смягчить ропот,  который вызывало его

презрение  к  социальной  брезгливости  своей  эпохи, но,  напротив, как  бы

находил  удовольствие  в том, чтобы  возбуждать  его. Никогда еще  никто  не

выражал так открыто своего  презрения к "миру", составляющего первое условие

великих  дел и  великой  оригинальности.  Он  прощал  богатому только в  тех

случаях, когда вследствие каких-либо предубеждений  этот богатый пользовался

в обществе дурной славой[585]. Он явно предпочитал людей вольного

поведения и  не слишком уважаемых почетными правоверными  членами  общества.

"Мытари  и  блудницы  вперед вас  идут  в Царство  Божие, - говорил  он этим

последним. - Ибо пришел к  вам Иоанн путем праведности и вы не поверили ему,

а мытари и блудницы поверили ему; вы же и видевши это, не раскаялись  после,

чтобы   поверить  ему"[586].  Нетрудно  понять,   каким   кровным

оскорблением звучал  для  людей,  сделавших себе  профессию  из  важности  и

строгой морали, такой упрек в том,  что они не последовали хорошему примеру,

который им давали женщины веселого поведения.

     Он  не  обнаруживал  никаких внешних признаков благочестия, ни  строгой

нравственности. Он не бегал от веселья, охотно ходил на свадебные пиры. Одно

из  его чудес, по преданию, было совершено для свадебной  потехи. Свадьбы на

Востоке   празднуются  вечером.  Каждый  гость   вооружается   фонарем;  эти

движущиеся  взад  и вперед  огоньки  производят  очень приятное впечатление.

Иисус любил эти веселые  и оживленные картины и черпал из них темы для своих

притч[587]. И  когда такое  поведение его  сравнивали  с  образом

жизни Иоанна  Крестителя,  то  иные возмущались[588].  Однажды  в

день,  когда ученики Иоанна и фарисеи соблюдали пост, его  спросили: "Почему

ученики Иоанновы и фарисейские постятся, а твои не постятся?" - И  сказал им

Иисус: "Могут ли поститься  сыны чертога брачного, когда с  ними жених?.. Но

придут  дни,  когда  отнимется  у  них  жених, и тогда будут  поститься в те

дни"[589].  Его настроение  тихой радости  выражалось остроумными

замечаниями, милыми шутками. "Но кому  уподоблю род  сей?  Он подобен детям,

которые сидят на улице и, обращаясь к своим товарищам, говорят:

     "Мы играли вам на свирели,

     И вы не плясали,

     Мы пели вам печальные песни,

     И вы не рыдали"[590].

     "Ибо пришел Иоанн,  ни  ест, ни пьет; и говорят:  в нем бес. Пришел Сын

Человеческий, ест  и пьет; и говорят: вот человек, который любит есть и пить

вино,  друг   мытарям   и   грешникам.   И  оправдана   премудрость   чадами

ее"[591].

     Так он ходил по Галилее, как бы  в вечном празднике. Он пользовался для

своих  путешествий  услугами  мула,  этим  удобным  и  безопасным  восточным

способом  передвижения.  Большие  черные   глаза  мула,  осененные  длинными

ресницами, удивительно кротки. Иногда ученики Иисуса устраивали ему сельское

торжество, в котором главную роль  играли кх одежды, заменявшие собой ковры.

Ученики  покрывали  ими  его  мула   или  расстилали  их  по  земле  на  его

пути[592]. Если  он  останавливался в чьем-либо доме, то это было

для  всех живущих в нем радостным событием и  целым торжеством. В городках и

крупных  поселках он встречал  самый горячий прием. На Востоке каждый дом, в

котором остановился чужеземец, обращается в публичное место.  Все  население

сходится  сюда; сбегаются дети; прислуга их  разгоняет, они снова врываются.

Иисус не выносил, чтобы  с этими наивными слушателями грубо  обращались;  он

подзывал   их  и  целовал[593].  Матери,  поощряемые  таким   его

отношением,  приносили  к  нему  своих  грудных  детей,  чтобы  он  коснулся

их[594]. Женщины умащали  ему голову маслом и  обмывали  ему ноги

благовонными  жидкостями.  Ученики  иногда  отталкивали  их,  чтобы  они  не

надоедали; но Иисус любил древние обычаи и всякие проявления простоты сердца

и  заглаживал  обиды,  нанесенные  его   чересчур  усердными   друзьями.  Он

заступался за тех, кто хотел его почтить[595].  И женщины, и дети

обожали его. Его недруги  чаще  всего упрекали его  в том, что  он заставлял

чуждаться   своей  семьи   эти  нежные  существа,   всегда   податливые   на

соблазн[596].

     Таким образом, нарождающаяся религия во многих отношениях была религией

женщин  и детей.  Дети  образовали  вокруг Иисуса  как  бы молодую  гвардию,

прославлявшую его царское  достоинство; они устраивали ему маленькие овации,

которые ему  очень  нравились,  называли его  "Сыном Давидовым", кричали ему

"Осанна!"[597]  и  носили  перед  ним  пальмовые  ветви.  Подобно

Савонароле,  Иисус, быть может, пользовался  ими  как  орудием благочестивых

миссий; он очень был рад, когда видел, что  эти юные апостолы, нисколько его

не компрометировавшие, бросаются  вперед  и называют его  так, как сам он не

осмеливался  себя называть.  Он  предоставлял им  в  этом  отношении  полную

свободу   действий,   и  когда  его  спрашивали,  слышит   ли  он,  как  его

возвеличивают, он  отвечал уклончиво,  что хвала, которая  срывается с  юных

уст, наиболее приятна Богу[598].

     Он    не    упускал     случая    повторять,    что     дети     святые

существа[599],       что      Царство      Божие      принадлежит

детям[600],   что  надо  обратиться  в  детей,  чтобы   войти   в

него[601], что надо принимать его, как дитя[602],  что

Отец   Небесный   скрывает   свои   тайны   от   мудрых   и   открывает   их

детям[603]. Представление о своих учениках у него почти сливается

с  представлением  о   детях[604].  Однажды,  когда  между   ними

произошел  спор о первенстве,  что  случалось  нередко, Иисус  взял ребенка,

поставил его среди них и сказал: "Вот кто больше всех; кто умалится, как это

дитя, тот и больше в Царстве Небесном" п.

     Действительно,  во   владение  землей  вступало  детство  во  всем  его

божественном  самовольстве,  со  всем  его  наивным  упоением  радостью. Все

думали, что с  минуты на  минуту наступит  столь  желанное царствие.  Каждый

воображал уже  себя  сидящим  на троне рядом с учителем[605]. Шел

спор из-за мест[606]; старались вычислить дни. Все это называлось

"благой вестью"; новому учению другого имени не было. Общая мечта выливалась

в одном слове  "рай", старинном слове, заимствованном еврейским, как и всеми

восточными  языками,  у   Персии  и  первоначально  означавшем   сады  царей

Ахеменидов: чудный сад, ще будет вечно продолжаться та очаровательная жизнь,

которая  уже   началась  здесь  на  земле[607].  Сколько  времени

продолжалось такое упоение, неизвестно. В течение этого  волшебного движения

никто  не  измерял времени, как  не  считают его  во  сне.  Течение  времени

приостановилось; неделя была все равно,  что столетие. Но длился ли он  годы

или  месяцы, этот  сон  был  так  прекрасен,  что  человечество  жило  им  и

впоследствии, и до сих  пор мы находим утешение в том, что стараемся уловить

его уже побледневшее благоухание. Никогда  еще столько счастья не заставляло

высоко подниматься грудь человеческую. В этом  усилии,  самом могучем, какое

когда-либо  человечество совершало, желая стать  выше своей  планеты, оно на

одно мгновение  забыло свинцовую тяжесть, гнетущую его к земле, и все печали

этого мира.  Блажен,  кто своими глазами видел  этот божественный расцвет  и

хотя бы  в течение одного дня разделял со всеми эту несравненную иллюзию! Но

еще  блаженнее  тот,  сказал бы  нам  Иисус, кто,  освободившись  от великой

иллюзии, воспроизведет в  себе  это  небесное видение  и сумеет  без  всяких

мечтаний о тысячелетнем  царстве, о  химерическом  рае, без  всяких небесных

знамений, одной своей непреклонной волей  и поэзией своей души снова создать

в своем сердце истинное Царство Божие.