Глава VIII Иисус в Капернауме.

     Так  как идея Иисуса все более и более властно овладевала им, то отныне

ему  предстояло с  роковой невозмутимостью  следовать по  тому  пути,  какой

намечался  перед  ним его  удивительным гением и необыкновенными  условиями,

среди которых он жил. До сих пор он сообщал свои мысли лишь некоторым лицам,

которые тайно были привязаны к нему; отныне он стал проповедовать публично и

привлекать   к   себе    последователей.    Ему    было    около    тридцати

лет[418].    Конечно,     небольшая     группа    последователей,

сопровождавших  его  к Иоанну Крестителю, увеличилась и, быть может,  к  ней

присоединились  некоторые   из  учеников   Иоанна[419].   С  этим

первоначальным  ядром  будущей  Церкви   он  смело   приступил,   тотчас  по

возвращению  из  Галилеи, к "благовествованию  Царства  Божия".  Царство это

приближается,  и  он,  Иисус,  есть  тот самый "Сын  Человеческий",  который

являлся  Даниилу в виде  божественного  подготовителя  последнего и  высшего

откровения.

     Припомним,   что,  по  понятиям  иудеев,  относившихся  отрицательно  к

искусству  и  мифологии, простая форма человека стоит выше формы херувимов и

тех фантастических  животных, которыми народная фантазия, после того как она

подверглась ассирийскому влиянию, окружает божественное величие. Уже в книге

Иезекииля[420] существо, сидящее на верховном троне, гораздо выше

чудовищ   мистической   колесницы;  великий   провозвестник   откровения   в

пророческих  видениях имеет образ человеческий. В книге  Даниила,  в видении

царей, изображенных в виде животных, в момент, когда начинается Страшный суд

и раскрылись книги, существо, "похожее  на Сына Человеческого", приближается

к  "Ветхому  днями", который дает ему власть судить  мир и вечно властвовать

над  ним[421].  Сын  Человеческий  на  семитических  языках  и, в

особенности, на арамейских наречиях,  означает просто человека. Но это место

в   книге   Даниила   поразило   умы;   по   крайней    мере   у   некоторых

школ[422]  понятие Сын Человеческий сделалось  одним из  эпитетов

Мессии   как   судьи  мира   и   царя   новой   эры,  которая  должна   была

начаться[423]. Таким образом, применяя этот эпитет к самому себе,

Иисус  объявлял  себя  Мессией и возвещал  близкую  катастрофу, в которой он

должен был явиться судьей, облеченным всей властью,  переданной  ему "Ветхим

днями"[424].

     На этот раз  проповедь нового  пророка имела решительный  успех. Группа

мужчин и женщин,  носивших на  себе,  все без исключения, отпечаток одного и

того же духа юношеской чистоты и наивной невинности,  последовала  за ним  и

стала называть его Мессией. Так как Мессия должен был  принадлежать к колену

Давида,  то, естественно,  его стали  называть и Сыном Давидовым,  что  было

синонимом Мессии. Иисус охотно позволял давать  себе  это название, хотя оно

до некоторой  степени и ставило его в  затруднение, так как он происходил из

народа.  Для  него любимым эпитетом  был "Сын Человеческий",  эпитет с  виду

скромный, но непосредственно связанный с мессианскими идеями. Этим именем он

сам  себя  называл  так  часто[425],   что  в   его   устах  "Сын

Человеческий"  сделался  синонимом  местоимения  "я",  которого   он  вообще

избегал. Но, обращаясь к нему, ему никогда не  давали  этого  названия,  без

сомнения,  потому,  что оно вполне подходило бы  к  нему только в  день  его

будущего пришествия.

     В эту  эпоху жизни  Иисуса ареной его деятельности был  небольшой город

Капернаум, расположенный на берегу Генисаретского озера. Название Капернаум,

которое   происходит  от  слова  кафар,  "селение",   по-видимому,  означает

городское поселение древнего  характера в противоположность большим городам,

выстроенным  по римскому  образцу, как, например, Тивериада[426].

Название  это  было   так  мало  известно,  что  Иосиф  в  одном  из   своих

сочинений[427]  принимает  его  за  название   фонтана,  который,

следовательно,    пользовался   большей   известностью,   нежели    селение,

расположенное возле него.  Подобно Назарету, Капернаум не имел прошлого и не

принимал  участия  в светском  движении,  которое поддерживали  Ироды. Иисус

очень привязался  к  этому городу,  и  он сделался  для  него  как бы вторым

отечеством[428]. Вскоре по своему возвращению он сделал попытку в

отношении  Назарета,  но она  не  имела успеха[429]. По  наивному

замечанию  одного  из своих  биографов, он не мог  сделать здесь  ни  одного

большого чуда[430].  Здесь все знали его семью, не пользовавшуюся

большим значением, и  это слишком вредило его авторитету. Его не могли здесь

признавать  Сыном  Давида, так как все  ежедневно встречались с его  братом,

сестрой,  зятем.  Кроме  того,  замечательно, что его  семья  оказывала  ему

довольно  сильное противодействие и  решительно  отказывалась верить  в  его

божественную миссию[431]. Был даже такой момент, когда его мать и

брат  утверждали,   что  он  потерял  рассудок,  относились  к  нему  как  к

экзальтированному      мечтателю     и     намеревались     удержать     его

силой[432].  Более пылкие  назареяне хотели,  как говорят,  убить

его, сбросив с обрыва[433]. Иисус замечает,  что в этом отношении

он разделял общую участь великих людей, и применяет к себе пословицу: "несть

пророк в отечестве своем".

     Эта  неудача  нисколько  не  лишила   его   мужества.   Он  вернулся  в

Капернаум[434], где встречал гораздо  лучшее отношение к  себе, и

отсюда  организовал  целую  серию  миссий   в  соседние  небольшие  городки.

Население этой прекрасной и плодородной местности собиралось почти только по

субботам. Этот  день  он выбрал для  своих поучений. В то время каждый город

имел  свою синагогу или место  для  собраний. Обыкновенно это  была довольно

малых размеров  прямоугольная зала, с портиком  греческого стиля. Евреи,  не

имевшие собственной  архитектуры,  никогда не  заботились  об оригинальности

стиля этого рода зданий, Остатки  многих древних синагог и в настоящее время

встречаются   в   Галилее[435].  Все  они   построены  из  ценных

материалов, нс довольно безвкусно, благодаря обилию орнаментов с мотивами из

растительного  царства  и всякого рода завитков,  характеризующих  монументы

иудеев[436]. Внутреннее убранство  синагоги  состояло  из скамей,

кафедры    для   публичных    чтений,   шкафа   для    хранения    священных

свитков[437]. Эти здания, не имевшие ничего общего с храмом, были

центром всей жизни иудеев. По  субботам сюда собирались  для молитвы  и  для

чтения  Закона  и Пророков. Так как  иудаизм не имел  духовенства  в  прямом

смысле  этого  слова  вне  Иерусалима,  то  на   этих  собраниях  любой   из

присутствующих  мог   встать,  прочитать   места   из  Священного   Писания,

установленные для  данного  дня  (параша  и  гафтара),  и затем прибавить  к

прочитанному мидраш, то есть собственные свои комментарии,  в которых он мог

развивать  свои   идеи[438].   Таково   происхождение  "гомелии",

усовершенствованный образец которой мы находим в небольших трактатах Филона.

Всякий  имел право и  возражать,  и ставить  вопросы лектору; таким образом,

этого рода  собрания быстро выродились в свободную сходку. Она имела  своего

председателя[439], "старейшин"[440],  гаццана, то есть

доверенного          лектора           или          сторожа[441],

"посыльных"[442],  нечто  вроде  секретарей  или  вестников,  при

помощи  которых  поддерживались сношения синагог  между  собою,  шаммаша или

книгаря[443]. Таким образом, синагоги были  настоящими маленькими

независимыми республиками; у  них была собственная  обширная юрисдикция, они

гарантировали   отпущение   на   волю,  брали   под   свое   покровительство

вольноотпущенников[444].  Подобно всем городским  общинам, вплоть

до  позднейших  времен  римского  владычества,  синагоги  выдавали  почетные

дипломы[445],  издавали  постановления,  имевшие силу закона  для

данной   общины,   налагали  телесные   наказания,   исполнителями   которых

обыкновенно являлись гаццаны[446].

     При  той крайней  умственной живости, которой всегда  отличались евреи,

подобное учреждение, несмотря на строгость своих постановлений, не могло  не

давать  поводов  для весьма горячих  споров. Благодаря  синагогам,  с другой

стороны,  иудаизм  был в силах выдержать  восемнадцать  веков преследований,

сохранить всю  свою  неприкосновенность. Каждая синагога  представляла собой

как бы обособленный мирок, в котором  сохранялся национальный  дух и который

служил готовой ареной для внутренних раздоров. Здесь растрачивалась огромная

сумма  страстей.  Борьба из-за председательства была  ожесточенной. Почетное

кресло в  первом ряду было наградой  за высокое благочестие  или привилегией

богатства, которая больше всего внушала зависти[447].

     С  другой стороны,  полная  свобода, предоставляемая всякому  желающему

сделаться  лектором  и  комментатором  Священного  Писания,  давала   полную

возможность для пропаганды новых взглядов. В этом заключался один из главных

источников силы  Иисуса и, в то же время,  самое обычное из средств, которые

он    употреблял    для    того,    чтобы    положить    основание    своему

учению[448]. Он входил  в  синагогу, вставал чтобы читать, гаццан

подавал  ему свиток,  он развертывал его и, прочтя назначенные на  этот день

отрывки,  параша  или  гафтара,  начинал  развивать  свои  идеи,  исходя  из

прочитанного[449].  Так  как  в  Галилее было  мало фарисеев,  то

прения   с  противниками  здесь  не  доходили  до  той  степени  резкости  и

язвительности,  которые в  Иерусалиме  остановили бы его с первых  же шагов.

Добрые  галилеяне  никогда не  слыхали  поучений,  более  подходящих  для их

светлого настроения[450]. Ему удивлялись, лелеяли его,  находили,

что он говорит  прекрасно  и убедительно. Он  с уверенностью разрешал  самые

трудные вопросы; почти поэтический характер  его поучений пленял  эти свежие

умы народа, еще не высушенные педантизмом ученых.

     Таким образом  авторитет молодого учителя возрастал  со дня на  день, и

естественно, что чем больше в него верили,  тем больше и он веровал в самого

себя.  Поприще его деятельности было  очень  ограничено. Она  не заходила за

пределы бассейна Тивериадского озера, и даже здесь была особенно излюбленная

им  местность.  Озеро это  имеет до  21  километра в длину  и  12 километров

наибольшей ширины; хотя общее очертание его представляет довольно правильный

овал,  но, начиная от Тивериады и до устья Иордана,  находится залив, кривая

которого занимает  около трех лье. Здесь оказалась та нива, на которой семя,

брошенное  Иисусом, нашло,  наконец,  хорошо  подготовленную  почву.  Бросим

взгляд на  эту  местность, стараясь  при этом поднять  завесу  опустошения и

траура, наброшенную на нее исламом.

     При  выходе из  Тивериады  встречаются  прежде всего обрывистые  скалы,

гора,  словно   ниспадающая   в  море.   Далее  горы  раздвигаются;  равнина

(ель-Гувер)  расстилается  здесь  почти на  уровне  озера.  Это  прелестная,

ярко-зеленая роща, по которой пробегает множество ручьев, отчасти вытекающих

из большого  круглого  бассейна античной постройки (Айн-ель-Мудаввара).  При

входе в эту равнину, которая составляет Генисаретскую низменность, находится

жалкая деревушка  Медждель. На  другом конце  этой  равнины,  если  идти  по

берегу,  мы встречаем место,  где прежде был город  (Хань-Минья), прекрасную

речку (Айн-em.-Тан) и очаровательную узкую, высеченную в скалах тропинку, по

которой, конечно,  не раз проходил  Иисус и которая служит  сообщением между

Генисаретской  равниной и северным берегом озера. В расстоянии четверти часа

пути отсюда мы переходим  небольшую речку  с соленой водой  (Айн-ет-Табига),

вытекающую  из земли многими широкими ключами  в нескольких шагах от озера и

впадающую в него среди  густой зеленой  чащи. Наконец, в  расстоянии еще  40

минут пути,  на бесплодном склоне,  который тянется от Айн-ет-Табиги к устью

Иордана,  попадаются несколько хижин  и  довольно  монументальные развалины,

известные под именем Телль-Хум.

     Во  времена Иисуса на пространстве от  деревни Медждель и до Телль-Хума

было разбросано пять небольших городков, о которых человечество вечно  будет

говорить  не меньше, чем о  Риме и Афинах.  Из этих  пяти городов,  Магдала,

Дальмануфа, Ка-пернаум, Вифсаида, Хоразин[451], в настоящее время

можно  с  точностью указать  место только первого. Ужасное селение Медждель,

без сомнения,  сохранило и название, и место города, из которого происходила

самая   верная    из   поклонниц    Иисуса[452].   Местоположение

Дальмануфы[453] совершенно  неизвестно[454]. Возможно,

что    Хоразин   находился   немного   в    глуби    страны,   в    северном

направлении[455]. Что  же  касается  Вифсаиды  и  Капернаума,  то

поистине   их  чисто  случайно   ставят  на  место  Телль-Хума,  Айнет-Тина,

Хан-Миньи,  Айн-Медаввары[456]. Можно  подумать,  что в отношении

топографии, как и в  отношении истории, существовал глубокий замысел  скрыть

все  следы  великого  учителя.  Сомнительно,  чтобы  в этой  местности,  так

основательно опустошенной, когда-либо удалось точно  определить  те  пункты,

куда бы человечество могло стекаться для  того, чтобы целовать отпечаток ног

великого учителя.

     Озеро, обширный горизонт, кустарник, цветы  -  вот все, что осталось от

небольшого округа, в котором Иисус положил начало своего божественного дела.

Деревья  исчезли совершенно. В  этой местности, где  некогда  растительность

была так роскошна,  что Иосиф видел в этом некоторого рода чудо, так как, по

его  словам,  природе вздумалось свести  здесь  и взрастить  рядом  растения

холодных стран, произведения  жаркого пояса и  деревья  умеренного  климата,

приносящие  круглый год плоды и цветы[457], - в этой  местности в

настоящее  время приходится  за сутки вперед рассчитывать,  где на следующий

день  можно будет остановиться  и найти  хоть немного тени.  Озеро сделалось

пустынным. Единственная лодка, в самом жалком  состоянии, рассекает  ныне те

волны, которые некогда были так богаты жизнью и радостью.  Впрочем,  вода  в

озере по-прежнему подвижна и прозрачна[458]. Берега, состоящие из

скал или гальки, скорее напоминают берег  моря, нежели озера, как, например,

берега Самохо-нитского  озера.  Берега здесь чистые,  без тины, с постоянным

легким   прибоем  волн.  В  озеро   врезываются  небольшие  мысы,   покрытые

олеандрами, тамариндами и каперсовыми колючими кустами; в особенности в двух

местах, у истока Иордана, близ Тарихеи, и на берегу  Генисаретской  равнины,

встречаются чарующие уголки, вде прибой волн теряется в густой  зелени среди

цветов. В устье ручья Айн-Табига  находится масса хорошеньких раковин.  Тучи

водяных птиц покрывают  озеро.  Горизонт залит ослепительным  солнцем.  Вода

цвета небесной лазури,. в глубокой рамке горячих утесов, с высоты гор  Сафед

представляется словно налитой на дне  золотой чаши. На севере белыми линиями

вырисовываются   на  небе  снежные  вершины  Гермона;  на  западе  волнистые

плоскогорья Гавлонитиды и Переи, абсолютно бесплодные и укутанные под лучами

солнца  как бы  в  особого рода бархатистую дымку, образуют компактную массу

гор  или,  лучше  сказать,  весьма  возвышенную,  длинную  террасу, которая,

начиная от Кесарии Филиппийской, тянется бесконечно по направлению к югу.

     Жара  на  берегах   озера  в  настоящее  время  очень  тягостна.  Озеро

расположено во  впадине,  лежащей  на 189  метров  ниже уровня  Средиземного

моря[459]  и, таким  образом, находится  в тех же условиях, как и

Мертвое море[460]. Прежде этот чрезмерный зной умерялся роскошной

растительностью; трудно  понять,  каким образом  в  таком  зное,  каким ныне

представляется,  начиная  с  мая  месяца,  весь бассейн  этого  озера, могла

когда-либо  происходить столь чудесная деятельность.  Впрочем, Иосиф находил

климат этой  страны довольно умеренным[461]. Без сомнения, здесь,

как  в  римской Кампаньи, произошло некоторое  изменение  климата, вызванное

историческими  причинами. Исламизм и, в  особенности,  мусульманская реакция

против  крестовых  походов,  подобно   дуновению  смерти,  высушили  любимую

местность Иисуса. Прекрасная страна Генисаретская не подозревала, что в лице

этого  мирного скитальца  решаются  ее  собственные  судьбы.  Такой  опасный

соотечественник,  как  Иисус, имел бы  роковое  значение  для всякой страны,

которая  получила  бы грозную славу его родины.  Галилея  сделалась для всех

предметом или любви, или ненависти; два соперничавшие между  собой фанатизма

стремились обладать ею, и, таким образом,  ценой своей славы она должна была

обратиться  в пустыню. Но  кто  бы  осмелился  сказать,  что  Иисус  был  бы

счастливее, если  бы  прожил  всю  свою  жизнь  в  своей  деревне  в  полной

неизвестности? Кто бы вспомнил  об этих  неблагодарных  назареянах, если  бы

один из  них,  рискуя будущим своего городка, не  признал  своего Отца  и не

объявил себя Сыном Божиим?

     Итак,  пять или  шесть больших  селений,  расположенных  на  расстоянии

получаса пути одно от другого, - таков был мирок Иисуса в ту  эпоху, которой

мы  занимаемся.  По-видимому, он  никогда не бывал в  Тивериаде, этом вполне

светском городе, населенном  главным образом язычниками; здесь же находилась

обычная  резиденция Антипы[462].  Однако,  иногда  он удалялся из

своих любимых мест. Он отправлялся  в  лодке на восточный берег, например, в

Гергесу[463].  По  направлению к  северу  он  бывал в Панеас  или

Кесарии  Филиппа[464] у  подножия  Гермона. Наконец,  однажды  он

сделал  путешествие  в  сторону  Тира  и  Сидона[465], в  страну,

которая в  это время  удивительно процветала.  Во  всех этих  местностях  он

оказывался  среди язычников[466]. В Кесарии он  видел  знаменитый

грот  Паниум, в котором  предполагался исток  Иордана  и с которым  народные

верования  связали  странные  легенды[467];  он имел  возможность

полюбоваться  мраморным  храмом,  который  был воздвигнут  близ этого  места

Иродом   в   честь   Августа[468];    вероятно,   ему   случалось

останавливаться перед  многочисленными статуями, посвященными  Пану, Нимфам,

Эхо   грота,  быть  может,  в  то  время  уже  поставленными  в  этом  месте

благочестивыми  людьми[469].  Иудей-эфемерист,  привыкший считать

чужеземных богов  или  обоготворенными  людьми,  или  демонами, должен  был,

конечно, смотреть на  все  эти  пластические воспроизведения как  на идолов.

Чары натуралистических  культов, восхищавшие более впечатлительные  расы, не

могли его привлечь. Без сомнения, он не имел никакого понятия о том, что еще

сохранилось  от  первоначального культа,  более  или  менее  аналогичного  с

иудейским, в древнем  святилище Мелькарта  в  Тире[470].  Едва ли

могло ему улыбаться язычество, которое воздвигало  в Финикии на каждом холме

по  храму  с священной рощей, ни весь этот  блеск  крупной промышленности  и

мирских  богатств[471].  Монотеизм  отнимает  всякую  способность

понять языческие религии; мусульманин, попавший в страну политеистов, словно

не видит ничего вокруг себя. Без сомнения,  Иисус  ничего не  вынес из  этих

путешествий.  Он  постоянно возвращался  к своим  излюбленным  Генисаретским

берегам. Здесь был центр его дум; здесь он находил и веру, и любовь.