Введение,  котором   говорится  главным   образом  об  оригинальных документах истории происхождения христианства.

     Глава I                     Место Иисуса во всемирной истории. 

     Глава II                    Детство и молодость Иисуса. Его первые впечатления. 

     Глава III                   Воспитание Иисуса 

     Глава IV                  Мир идей, в котором развивался Иисус. 

     Глава V                   Первые афоризмы Иисуса. Его  идеи  о Боге  Отце и  об истинной

                                     религии. Первые ученики. 

     Глава VI                  Иоанн  Креститель. Путешествие Иисуса к  Иоанну Крестителю  и

                                     пребывание его в пустыне Иудейской. Иисус принимает от Иоанна крещение. 

     Глава VII                 Развитие идеи Иисуса о Царстве Божием. 

     Глава VIII                Иисус в Капернауме. 

     Глава IX                 Ученики Иисуса. 

     Глава Х                  Нагорная проповедь. 

     Глава XI                 Царство Божие, познаваемое как господство бедных. 

     Глава  XII               Посольство  Иоанна Крестителя  из тюрьмы к  Иисусу.  Смерть

                                    Иоанна. Отношение его школы к школе Иисуса. 

     Глава XIII                Первые выступления в Иерусалиме. 

     Глава XIV               Отношение Иисуса к язычникам и самаритянам. 

     Глава  XV               Начало  легенды  об Иисусе.  Собственное его  представление о

                                     своей сверхъестественной роли. 

     Глава XVI               Чудеса. 

     Глава XVII              Окончательная форма идеи Иисуса о Царствии Божием. 

     Глава XVIII              Учреждения Иисуса. 

     Глава XIX               Прогрессивное нарастание энтузиазма и экзальтации. 

     Глава XX                Противодействие, которое встречал Иисус. 

     Глава XXI               Последнее путешествие Иисуса в Иерусалим. 

     Глава XXII              Замыслы врагов Иисуса. 

     Глава XXIII             Последняя неделя жизни Иисуса. 

     Глава XXIV            Арест Иисуса и суд над ним. 

     Глава XXV            Смерть Иисуса. 

     Глава XXVI            Иисус в гробнице. 

     Глава XXVII           Участь врагов Иисуса. 

     Глава XXVIII          Существенные черты дела Иисуса. 

     ПРИБАВЛЕНИЕ 

Светлой душе моей сестры Генриетты,

умершей в Библосе 24 сентября 186I г.

     Вспоминаешь ли ты, покоясь на лоне Божием, о тех длинных днях в Газире,

когда  наедине с тобою я писал эти страницы,  вдохновленные местами, которые

мы  вместе  посетили?  Ты  сидела  возле меня молчаливо, перечитывала каждый

листок и переписывала его тотчас после тoго,  как он был написан; а  у наших

ног расстилались море,  селения,  долины, горн.  И когда после  томительного

зноя  мириады  звезд  усеивали  небосклон, твои умные,  осторожные  вопросы,

скромные  сомнения заставляли меня  возвращаться  к  великому предмету наших

общих дум. Однажды ты сказала мне, что будешь любить эту книгу, прежде всего

потому, что я написал ее имеете с тобою, и затем еще потому, что она тебе но

душе.  Если  иногда ты.  опасалась, как бы не пришлось  услыхать о ней узкие

суждения  какого-нибудь  легкомысленного   человека,  то  всегда  ты  питала

уверенность  б  том,  что  истинно  религиозной  душе  в  конце  концов  она

понравится. Среди этих милых дум смерть  коснулась нас обоих  своим  крылом;

глубокий сон после жестокой  лихорадки овладел нами обоими в  один и  тот же

час;  и  проснулся  я  одиноким!  Теперь  ты  спишь в  земле  Адониса,  близ

священного  Библоса,  близ тех священных  вод, с  которыми смешивались слезы

женщин древних мистерий.  О мой добрый гений! Ты так меня любила, раскрой же

мне те истины,  которые выше смерти,  которые  не  только  рассеивают  страх

смерти, но почти внушают любовь к ней.

ПРЕДИСЛОВИЕ К ТРИНАДЦАТОМУ ИЗДАНИЮ

     Первые двенадцать изданий этого сочинения очень мало отличаются одно от

другого.  Напротив,  настоящее  издание  было пересмотрено  и  исправлено  с

величайшей тщательностью. В течение четырех лет после появления этой книги я

беспрерывно работал над ее улучшением. В некоторых отношениях мне  облегчили

эту задачу многочисленные критические отзывы о ней. Из них я  читал все  те,

которые казались мне  сколько-нибудь серьезными.  Могу утверждать по  чистой

совести,  что ни разу никакие оскорбления или клеветы, которые примешивались

к  этим  отзывам,  не  помешали  мне  воспользоваться  дельными  указаниями,

заключавшимися в них. Я все взвешивал и  проверял. Если в  некоторых случаях

выражалось удивление, что я не отвечаю на те или другие упреки, поставленные

мне с  крайней  самоуверенностью,  как  будто  дело шло о  вполне доказанной

промахах,  то я  поступал  так не потому, что пренебрегал  этими упреками, а

потому что мне  невозможно  было признать их.  Чаще всего  в таких случаях я

приводил в примечаниях или тексты, или  те соображения, на основании которых

я  не  мог  изменить  своего  мнения,  или  же  старался  с  помощью  легкой

редакционной поправки пояснить, в  чем заключалось недоразумение  со стороны

моих противников. Мои примечания, весьма сжатые  и заключающие в  себе  лишь

ссылки па  первоисточники, все же  могут в достаточной  степени  познакомить

опытного читателя с  теми  соображениями, которыми  я  руководствовался  при

составлении моего текста.

     Если бы я задался целью  подробно оправдывался  во всех прегрешениях, в

которых меня обвиняли, мне  пришлось бы  увеличить  втрое или вчетверо объем

моей книги; мне пришлось бы повторять вещи,  которые были уже давно сказаны,

и даже во французской  литературе;  понадобилось  бы вступить в богословскую

полемику, от которой  я положительно отказываюсь; понадобилось 6ы говорить о

самом себе, чего я никогда не делаю. Я писал с целью  изложить мои мысли для

тех,  кто  ищет  истину.  Что же касается лиц,  которые  в  интересах  своих

верований желают выставить меня невеждой,  кривотолком или  недобросовестным

человеком, то у меня нет ни малейшего желания изменить их образ мыслей. Если

такое мнение  необходимо для душевного спокойствия некоторых набожных  особ,

то поистине я бы постыдился его опровергать.

     Кроме того, если бы я вступил в словопрения, то чаще всего они касались

бы пунктом, не имеющих никакого отношения к исторической критике. Возражения

мне  были  направлены  с  двух противоположных сторон.  Одни из них  шли  со

стороны     людей      свободомыслящих,      которые      не     верят     в

сверхъестественное[1], а следовательно,  и  в  боговдохновенность

Священного Писания,  или  со стороны  богословов либеральной  протестантской

школы,  дошедших до такого  широкого толкования догмы, что рационалисту  уже

довольно  легко прийти с ними к соглашению.  Эти противники стоят со мной на

одной  почве, мы исходим  из одних и тех  же  принципов, мы можем спорить по

правилам, принятым для всех вопросов истории, филологии, археологии.  Что же

касается   опровержений  против  моей   книги,   направленных   со   стороны

ортодоксальных богословов, будь то католических или протестантских,  которые

признают сверхъестественное и  верят  в  священный характер книг  Ветхого  и

Нового  Завета,  то  все они  являются результатом основного разномыслия,  и

таких   опровержений   было   больше  всего.   Если  чудо  имеет  под  собой

сколько-нибудь  реальную  почву,  то  моя книга представляет собой  сплошное

заблуждение.   Если   Евангелия   являются  книгами   боговдохновенными   и,

следовательно, если все в них, от начала до конца, непреложная истина,  то я

сделал  большую  ошибку,  не  ограничившись  просто склеиванием  между собой

обрывков четырех текстов, как это делают гармонисты,  с  тем, чтобы  создать

таким  образом   одно  в  высшей  степени  многословное,  в  высшей  степени

противоречивое целое.  И наоборот,  если чудо  недопустимо, то  я  был прав,

рассматривая книги,  которые  содержат  рассказы  о  чудесах, как  историю с

примесью  фикций,  как легенды, полные неточностей,  ошибок, систематических

вымыслов. Если Евангелия такие  же книги, как всякие другие, то  я был прав,

когда  относился  к  ним так  же, как  любой  ученый,  изучающий  эллинские,

арабские,   индийские   древности,  относится  к   легендарным   документам,

составляющим предмет его изучения.  Для критики не  существует  непогрешимых

текстов; первое ее правило допускать  возможность  погрешности в том тексте,

который она рассматривает. Я  вовсе не заслуживаю обвинения в скептицизме  и

скорее принадлежу к числу умеренных  критиков, так  как  вместо того,  чтобы

огульно  отвергнуть  документы,  значение  которых  умаляется  столь крупной

подмесью, я все же пытаюсь извлечь из них путем осторожных приближений нечто

историческое.

     Нельзя  было бы утверждать, что  такая постановка  вопроса заключает  в

себе petitio principii, что  мы  а priоri допускаем предположение, требующее

само по себе доказательств, именно, что чудес, рассказываемых в Евангелии, в

действительности  не было  и что  Евангелия  написаны  без  всякого  участия

Божества.  Оба эти отрицания вовсе не являются  у нас результатом толкования

Евангелий,  они  предпосылаются  этому  толкованию.  Они  представляют собой

результат опыта, который остается неопровергнутым. Чудес  никогда не бывает;

одни легковерные люди воображают, что  видят их; никто не может привести для

примера  ни  одного  чуда,  которое  бы  произошло"  при свидетелях,  вполне

способных подтвердить его; никакое частное вмешательство Божества в какое бы

то ни было явление, будь то  составление книги или что-либо иное, никогда не

было доказано. Уже одно допущение сверхъестественного ставит нас вне научной

почвы; этим допускается совершенно ненаучное объяснение, которого не  мог бы

признать  никакой астроном,  физик,  химик,  геолог, физиолог,  которого  не

должен признавать также и историк.  Мы отрицаем сверхъестественное на том же

основании, на  каком мы  отрицаем существование кентавров и  гиппогрифов: их

никто   никогда  не  видал.  Я  отрицаю  чудеса,  о   которых   рассказывают

евангелисты, не  потому, чтобы  предварительно  мне было  доказано,  что эти

авторы не заслуживают  абсолютного доверия. Но так  как  они  рассказывают о

чудесах, я говорю: "Евангелие представляет  собою легенду; в нем  могут быть

исторические факты, но,  конечно, не все, что в них заключается, исторически

верно".

     Поэтому   невозможно   предполагать,  чтобы   ортодокс  и  рационалист,

отрицающий сверхъестественнее, могли  бы  сколько-нибудь  сговориться  между

собою в  подобных вопросах. В глазах  теологов Евангелия и  библейские книги

вообще не могут быть сравниваемы  с какими-либо другими книгами,  они вернее

лучших  исторических   источников,  ибо  они   непогрешимы.  Напротив,   для

рационалиста  Евангелие является  источником, к которому  следует  прилагать

общие правила критики источников; по отношению к нему мы находимся в  том же

положении, как араболог по  отношению к Корану и Хадифу, как санскритолог по

отношению  к  Ведам  и  буддийским  книгам. Разве арабологи  признают  Коран

непогрешимым? Разве их обвиняют в том, что они фальсифицируют историю, когда

они  рассказывают  о  происхождении ислама  не так,  как рассказывают в  нем

мусульманские  теологи?  Разве   санскритологи   принимают   "Лалитавистару"

(легендарное жизнеописание Будды) за биографию?

     Но как  же возможно объясниться между собой,  исходя из противоположных

принципов? По  всем правилам критики предполагается, что изучаемый .документ

имеет лишь  относительное  значение,  что всякий документ может заключать  в

себе  ошибку, что  его можно  исправить,  основываясь  на  другом  документе

лучшего достоинства. Будучи убежден, что все книги,  завещанные нам прошлым,

созданы  людьми, ученый, не колеблясь, признает тексты  неверными, если  они

друг другу противоречат  или  утверждают  абсурдные вещи,  или категорически

опровергаются более авторитетным свидетельством. Напротив, ортодокс, наперед

уверенный  в  том,  что  в священных  книгах не  может  быть ни  ошибок,  ни

противоречий,  решается,  чтобы  .выйти из затруднения, ,на  самые  сильные,

самые   отчаянные   средства.  Таким   образом,   ортодоксальное  толкование

представляет собой  сплошные ухищрения; в отдельном  случае  можно допустить

такой прием,  но тысячи уловок не могут быть все правдивы. Если бы  у Тацита

или  Полибия  были такие очевидные ошибки, какие, например, Лука  делает  по

поводу Квириния или  Февды, мы сказали бы,  что Тацит или Полибий  ошибся. И

рассуждения, которых никто бы не допустил, если бы речь  шла о греческой или

латинской  литературе,  гипотезы, которые  никогда  бы  не  пришли в  голову

какому-нибудь Буассонаду или даже Роллену, признаются правдоподобными, когда

ими приходится оправдывать автора священной книги.

     Таким  образом, именно ортодокс принимает на веру положение,  требующее

доказательств,  когда упрекает рационалиста в  том,  что  последний искажает

историю,  если  рассказывает  ее не  слово  в слово  по документам,  которые

ортодокс считает священными.  Но из того,  что факт  записан в книге, нельзя

заключать. что он  верен. Чудеса Магомета совершенно так  же записаны, как и

чудеса Иисуса, и, конечно, арабская биография Магомета, например, написанная

Ибн-Гишамом, носит гораздо более исторический характер, нежели Евангелия. Но

разве  это  причина,  чтобы  мы  верили в чудеса  Магомета? Мы  относимся  к

Ибн-Гишаму с  большим или меньшим доверием,  пока  нет причин отклонять  его

показания. Но когда он начинает рассказывать вещи совершенно невероятные, мы

без всяких затруднении перестаем им руководствоваться. Разумеется, если бы у

нас  было четыре  жизнеописания Будды, частью  сказочных, частью  друг другу

противоречащих,  как  это  мы   видим  в  четырех  Евангелиях,  и   если  бы

какой-нибудь  ученый   сделал  попытку  очистить  такие  четыре  буддистские

рассказа от заключающихся  в них противоречий, то никто не  обвинил бы этого

ученого в том, что он искажает тексты. Все одобрили бы его попытки согласить

между  собой противоречивые  места, найти  компромисс,  создать  нечто вроде

среднего  изложения,  в котором не  заключалось бы ничего невозможного,  где

были бы взвешены все противоречащие друг другу свидетельства, по возможности

без  всякого насилия  над ними.  Если  бы после всего этого  буддисты  стали

кричать о лживости, о фальсификации истории, то мы вправе  были  бы ответить

им: "Тут нет речи об истории, и если иногда приходилось отклоняться от ваших

текстов, то это вина самих текстов, в которых заключаются невероятные вещи и

которые, кроме того, друг другу противоречат".