Александр Мень

Сын человеческий

 

 

 

                                                                                                                                                                      

       ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

 

     ГАЛИЛЕЯ. ПЕРВЫЕ УЧЕНИКИ

     Весна 27 г.

 

     Вначале могло показаться, что проповедь Христова была лишь продолжением

миссии  Иоанна  Крестителя. Оба говорили о близости Царства Божия, оба звали

народ к покаянию и приняли в качестве обряда водное крещение. Тем  не  менее

некоторое  различие  между  двумя учителями стало заметным сразу. Если Иоанн

ждал, пока к нему соберутся слушатели, то Иисус сам шел к людям. Он  обходил

города  и  селения;  по  субботам  Его речь звучала в молитвенных домах, а в

остальные дни -- где-нибудь на холме или у моря, под  открытым  небом.  Иной

раз  толпа  бывала  настолько  велика,  что  Иисус  садился в лодку и оттуда

обращался к расположившемуся на берегу народу.

     Живя в Галилее, Учитель неизменно вставал рано и часто встречал  восход

на уединенных вершинах. Там ученики находили Его и просили продолжать беседы

с  пришедшими. День Иисуса был заполнен напряженным трудом: до самой темноты

за Ним по пятам следовали больные, ожидая облегчения недугов, верующие жадно

ловили Его слова, скептики задавали нелепые вопросы или  вступали  с  Ним  в

споры,  книжники  требовали  разъяснения трудных мест Библии. Порой Иисусу и

Его  ученикам  некогда  было  поесть.  Однако  в  Евангелиях  только  дважды

говорится,  что  Учитель  сильно  устал. Обычно же мы видим Его неутомимым и

полным энергии. "Пища Моя, -- говорил Он, -- творить волю Пославшего Меня  и

совершать Его дело".

     Нас   не  должно  удивлять,  что  не  сохранилось  изображений  Христа,

сделанных Его современниками. Ведь не существует  достоверных  портретов  ни

Будды,  ни  Заратустры,  ни  Пифагора,  ни  большинства  других  религиозных

реформаторов, а в Иудее вообще не было принято изображать людей.

     Первохристиане не сохранили памяти о внешних чертах Иисуса;  им  прежде

всего  был  дорог духовный облик Сына Человеческого. "Если мы и знали Христа

по плоти, -- говорил ап. Павел, -- то теперь уже не знаем" [1].

     Самые ранние  фрески,  где  лик  Иисуса  представлен  таким,  каким  он

окончательно установился в церковном искусстве, относятся ко II или даже III

веку. Трудно сказать, настолько этот образ связан с устной традицией.

     В  наши дни все чаще можно встретить изображение Иисуса Христа с черной

кожей или сидящего в  индийской  позе  "лотоса".  У  народов  Африки,  Азии,

Океании  зародилось христианское искусство, непривычное на взгляд европейца,

но  отвечающее  стилю  "молодых  церквей"  третьего  мира.   Это   наглядное

доказательство  наступления  новой  эпохи, когда христианство перестает быть

"религией белых", когда вселенский дух Евангелия воплощается в  национальных

афро-азиатских культурах.

     Разумеется,  если японский или индонезийский художник придает Спасителю

черты своих соплеменников,  он  вовсе  не  думает,  что  в  действительности

Христос  выглядел  именно  так.  Но  прием,  используемый  мастером,  вполне

оправдан, и ведет он  свое  начало  от  искусства  Византии,  средневекового

Запада,  Древней  Руси.  Ведь  лик на мозаике, фреске, иконе -- только знак,

который указывает на реальность Христа, вечно пребывающего в  мире.  И  знак

этот  должен  соответствовать  особенностям  каждого  народа.  Отсутствие же

достоверного портрета Иисуса всегда давало простор для подобных модификаций.

     Тем не менее многим  христианам  естественно  хотелось  бы  знать,  как

выглядел Сын Человеческий в те годы, когда Он жил на земле.

     Но  можно  ли  составить  об  этом  представление,  если евангелисты не

говорят ни слова о Его внешности?

     Этот вопрос мы и попытаемся рассмотреть.

     Начнем с того, что хотя бы приблизительно известно: с характера  одежды

Христа.  Для  этого  нужно  отрешиться от представлений, навеянных западными

живописцами. Почти все они, за редкими  исключениями,  изображали  Иисуса  и

апостолов  с  непокрытой  головой  и без обуви. Однако по каменистым дорогам

Палестины люди, как правило, ходили в башмаках или прочных  сандалиях,  а  в

силу  обычая и из-за климата редко снимали головной убор. Последний был трех

видов: невысокая шапка типа фригийского  колпака  (наиболее  древняя  форма,

принятая  в  эпоху  царей),  чалма  и  судхар,  покрывало,  которое  нередко

стягивали на голове шерстяным шнуром (современное арабское куфье).

     Платье израильтян  римской  эпохи  отличалось  однообразием  покроя.  У

мужчин это был прежде всего кетонет или хитон -- просторная туника с широким

поясом, ниспадающая почти до земли. Согласно Ин 19, 23 Иисус имел кетонет не

сшитый,  а  "тканый  целиком с самого верха". Такая одежда ценилась; поэтому

палачи Христа бросили жребий - кому она достанется. Кетонет  бывал  голубым,

коричневым  или  полосатым; некоторые экзегеты видят в Мк 9,3 намек на белый

цвет.

     Поверх туники носили симлу, плащ из грубой шерсти. Он обычно  служил  и

подстилкой  на ночь; в связи с этим закон повелевал возвращать человеку плащ

до захода солнца, даже если тот отдал  его  в  залог.  При  распятии  Христа

солдаты разрезали верхнюю одежду Христа на части.

     Благочестивые люди, следуя предписанию, пришивали к краям плаща голубые

кисти, "канафы". Из Евангелия мы знаем, что были они и на одежде Спасителя.

     Во  время  молитвы Иисус, по иудейскому обычаю, надевал на плечи таллит

(таллиф)  --  особый  продолговатый  плат  с  полосами.  Иногда  концы   его

закидывались  за  спину.  Без сомнения, таллит был на Христе во время Тайной

Вечери.

     Если одежду Иисуса мы  в  целом  можем  представить,  то  о  Его  лице,

сложении  и  росте  нет никаких данных. Это объясняется не только тем, что в

Иудее изображения находились под запретом. Само  Писание  почти  никогда  не

останавливается   на   внешних  чертах  людей.  Правда,  о  Давиде  вскользь

упомянуто, что он был "рыжеволос, с красивыми глазами и приятным лицом",  но

это -- редкое исключение.

     Новозаветные  авторы  следуют  литературной  традиции Ветхого Завета, и

потому мы не найдем у них описания облика Иисуса. О Нем  стали  задумываться

лишь   христиане   греко-римского   мира,   но   тогда  уже  не  сохранилось

воспоминаний,  которые  могли  бы  дать   ориентир   художникам.   Некоторые

раннецерковные   писатели,   ссылаясь  на  пророчество  о  Слуге  Господнем,

полагали, что уничижение Христа относилось и к Его  внешности.  Св.  Иустин,

Климент  Александрийский  и Тертуллиан утверждали, будто Иисус был невзрачен

лицом. Этот взгляд использовал в своей полемике Цельс. "Раз в  теле  Христа,

-- писал он, -- был Дух Божий, то оно должно было резко отличаться от других

ростом,  красотой, силой, голосом, способностью поражать и убеждать... Между

тем оно ничем не отличалось от других и, как говорят, не выделялось  ростом,

красотой, стройностью".

     С  III  и  особенно  IV  веков,  вероятно,  под  воздействием  античных

представлений о красоте распространилась противоположная точка зрения. "Само

сияние и величие скрытого Божества, -- говорит о Христе бл. Иероним, --  при

первом  виде  Его  могли привлекать к себе смотрящих на Него". Однако в этих

словах чувствуется скорее  догадка,  чем  знакомство  с  твердой  традицией.

Примерно в то же время бл. Августин отрицал существование подобной традиции.

Впрочем,  еще  около 180 г. св. Ириней Лионский вынужден был прямо признать,

что "плотский образ Иисуса неизвестен".

     Из двух догадок вторая представляется более правдоподобной. Если  бы  у

Христа  были  какие-то  телесные  недостатки,  они  сделались  бы  предметом

насмешек Его  врагов.  Из  Евангелий  можно  заключить,  что  Иисус  вызывал

расположение  у  людей с первого взгляда. "Строго говоря, -- замечает Альбер

Ревиль, -- некрасивая внешность может служить препятствием к этому  чувству,

если  только  прекрасная  душа  не заставляет забывать о некрасивых и грубых

чертах лица. Но в таких случаях нужно все-таки  некоторое  время  для  того,

чтобы   преодолеть  первое  впечатление;  в  отношении  же  Иисуса  в  этом,

по-видимому, не было необходимости".

     Совершенно неосновательное мнение, будто Христос был хрупок и  слаб  от

природы.  Он  многие  годы занимался физическим трудом, немало странствовал,

провел сорокадневный пост. "Под палящими лучами солнца, -- пишет Карл  Адам,

-- по  тропинкам,  ничем  не  затененным,  через дикое нагромождение скал Он

должен был в шестичасовом переходе совершить восхождение более чем  на  1000

метров.  И  самое удивительное -- Иисус не был утомлен. В тот же самый вечер

Он принимает участие в пиршестве, приготовленном  для  Него  Лазарем  и  его

сестрами.  Значительнейшая  часть  общественного  служения  Иисуса протекает

вообще  не  в  домашнем  уюте,  а  в  открытой  природе,  подверженной  всем

превратностям  погоды...  Нет  сомнений,  что  Иисус  сотни  раз ночевал под

открытым небом и отчасти потому так близко знал лилии в полях и птиц в небе.

Только в корне здоровое тело могло соответствовать всем этим требованиям.  К

тому же эта жизнь странника была полна трудов и необычных напряжений".

     В  русской живописи XIX века наиболее достоверен внешний облик Христа у

В. Д. Поленова, но его  картины  не  передают  той  духовной  силы,  которая

исходила от Сына Человеческого.

     Именно  ее  и  запечатлели  евангелисты.  В  их  рассказах  чувствуется

покоряющее воздействие Иисуса на самых разных людей.  Он  почти  молниеносно

завладел  сердцами Своих будущих апостолов. Храмовые стражи, которых послали

задержать  Назарянина,  не  смогли   выполнить   приказ,   потрясенные   Его

проповедью.  Выло  в  Нем  нечто,  заставлявшее  даже  врагов говорить с Ним

почтительно. Книжники называли Его "Равви", Наставник. У Пилата один  вид  и

немногие слова Иисуса вызывали против воли тайное уважение.

     Какая-то  волнующая  загадка,  необъяснимая  притягательность создавали

вокруг Него атмосферу любви, радости, веры. Но  нередко  учеников  охватывал

рядом   с   Иисусом  священный  трепет,  почти  страх,  как  от  близости  к

Непостижимому. При этом в Нем не было ничего жреческого, напыщенного. Он  не

считал  ниже  Своего  достоинства  прийти  на  свадьбу  или делить трапезу с

мытарями в доме Матфея, посещать фарисея Симона,  Лазаря.  Меньше  всего  Он

походил  на  отрешенного  аскета  или угрюмого начетчика. Святоши говорили о

Нем: "Вот человек, который любит есть и пить вино" [2].

     Рассказывают, что один средневековый  монах  проехал  мимо  живописного

озера,  не  заметив  его.  Не таков Иисус. От Его взгляда не ускользают даже

житейские мелочи; среди людей Он дома.

     Глубоко человечным рисуют Христа  евангелисты.  На  глазах  Его  видели

слезы,  видели,  как  Он  скорбит,  удивляется,  радуется,  обнимает  детей,

любуется цветами. Речь Его дышит снисходительностью к слабостям человека, но

Своих требований  Он  никогда  не  смягчает.  Он  может  говорить  с  нежной

добротой,  а  может  быть  строг,  даже  резок. Подчас в Его словах мелькает

горькая ирония ("отцеживают комара и проглатывают верблюда"). Обычно кроткий

и терпеливый, Иисус беспощаден к ханжам; Он  изгоняет  из  Храма  торговцев,

клеймит Ирода Антипу и законников, упрекает в маловерии учеников. Он спокоен

и сдержан, порой же бывает охвачен священным гневом. Тем не менее внутренний

разлад   чужд  Ему.  Иисус  всегда  остается  Самим  Собой.  За  исключением

нескольких трагических моментов, ясность духа никогда  не  покидает  Христа.

Находясь  в  гуще  жизни,  Он  одновременно  как бы пребывает в ином мире, в

единении с Отцом. Близкие люди видели в Нем Человека,  Который  желает  лишь

одного: "творить волю Пославшего Его".

     Христос  далек  от болезненной экзальтации, от исступленного фанатизма,

свойственных  многим  подвижникам  и  основателям   религий.   Просветленная

трезвость  --  одна  из главных черт Его характера. Когда Он говорит о вещах

необыкновенных, когда зовет к трудным свершениям и мужеству, то  делает  это

без  ложного пафоса и надрыва. Он мог запросто беседовать с людьми у колодца

или за праздничным столом, и Он же мог произнести потрясшие всех  слова: 

-- Хлеб  жизни".  Он  говорит  об испытаниях и борьбе, и Он же повсюду несет

свет, благословляя и преображая жизнь.

     Писателям никогда не удавалось создать убедительный образ  героя,  если

портрет  его не оттенялся недостатками. Исключение составляют евангелисты, и

не потому, что были непревзойденными мастерами  слова,  а  потому,  что  они

изображали непревзойденную Личность.

     Нельзя  не согласиться с Руссо, утверждавшим, что выдумать евангельскую

историю было невозможно. По мнению Гете, "все четыре Евангелия подлинны, так

как на всех четырех лежит отблеск той духовной  высоты,  источником  которой

была  личность  Христа  и  которая является божественной более, чем что-либо

другое на земле" [3].

     Мы  уже  говорили,  какие  человеческие  черты  Христа  проглядывают  в

Евангелиях.  Однако  полной  характеристики  Его личности там нет. Апостолы,

безусловно , ощущали дистанцию, отделявшую их  от  Учителя.  "Евангелия,  --

пишет   современный   экзегет   Джон   Л.   Маккензи,   --  это  объективные

повествования; они говорят нам о том, что можно было видеть и слышать. В них

нет ни внутренних монологов, ни  психологических  мотивировок,  которые  так

любят  нынешние  романисты...  Его  личность  затрагивается  лишь постольку,

поскольку она проявлялась вовне. Иисус не был чрезмерно откровенным.  Он  не

был   экстравертом,   который   открывает   глубину  своего  сердца  первому

встречному... И эта сдержанность  сочеталась  с  величайшей  доступностью  и

дружелюбием.  У Него были человеческие чувства, Он не скрывал их, но ученики

видели, что Его чувства, в отличие от их собственных,  всегда  остаются  под

контролем.  Он обладал редкостным достоинством и авторитетом. Но несмотря на

сдержанность, слова и поведение Его были всегда искренними; ни в уловках, ни

в дипломатии Он не нуждался".

     Итак, очевидно, что апостольское предание  смогло  сохранить  память  о

духовном  облике  Христа,  хотя сделать это было куда труднее, чем запомнить

Его лицо...

     В противоположность отшельникам  Кумрана,  Иисус  не  отворачивался  от

мира,  не прятал от него сокровищ духа, а щедро отдавал их людям. "Когда, --

говорил Он,  --  зажигают  светильник,  не  ставят  его  под  сосуд,  но  на

подсвечник,  и светит всем в доме" [4]. Слово Божие должно быть "проповедано

на кровлях" -- такова Его воля.

     Древнееврейский язык к тому времени чаще употреблялся как литературный.

Для разговоров же обычно пользовались арамейским  наречием.  Именно  на  нем

говорил Христос, беседуя с народом. 06 этом свидетельствуют арамейские слова

и выражения, сохранившиеся в Новом завете.

     В  Своей  проповеди  Иисус  прибегал  к  традиционным  формам священной

библейской поэзии. Нередко слова  Его  звучали  величественным  речитативом,

напоминая гимны древних пророков. Кроме того, Он следовал приемам книжников:

выражался афоризмами, ставил вопросы, не пренебрегал и логическими доводами.

Особенно  любил  Иисус примеры из повседневной жизни -- притчи. В них

наиболее полно запечатлелось Его учение.

     Притчи издавна были известны в Израиле, но  Иисус  сделал  их  основным

способом  выражения  Своих  мыслей.  Он  обращался не к одному интеллекту, а

стремился затронуть все  существо  человека.  Рисуя  перед  людьми  знакомые

картины природы и быта, Христос нередко предоставлял самим слушателям делать

выводы  из  Его  рассказов.  Так,  избегая  абстрактных  слов о человеческом

братстве, Он приводит случай на иерихонской дороге,  когда  пострадавший  от

разбойников иудей получил помощь от иноверца -- самарянина. Подобные истории

западали в душу и оказывались действеннее любых рассуждений.

     Побережье  Галилейского  моря,  куда  пришел Иисус, впоследствии сильно

пострадало от войн; только сравнительно  недавно  этот  край  стал  обретать

прежний  облик.  В  евангельские  же  времена Генисарет отличался, по словам

Флавия,  "изумительной  природой  и  красотой".  Фруктовые  сады,  пальмы  и

виноградники  окаймляли  голубые  воды.  За оградами росли акации, олеандры,

миртовые кустарники с белыми цветами. Урожай снимали в течение всех месяцев.

Озеро давало обильный  улов.  Днем  и  ночью  его  поверхность  была  усеяна

рыбацкими лодками.

     Есть  глубокий  смысл  в  том,  что проповедь Евангелия оказалась тесно

связанной с этой страной. Весть о Царстве Божием  впервые  прозвучала  не  в

душных,  пыльных столицах, а у берегов лазурного озера, среди зеленеющих рощ

и холмов, напоминая о том, что красота земли есть отражение  вечной  красоты

Неба.

     Вокруг Генисарета тянулся ряд небольших приморских городков, из которых

Иисус   отдал  предпочтение  Капернауму.  Евангелисты  даже  называют

Капернаум   "Его   городом".   Там,   рядом   с    синагогой,    построенной

римлянином-прозелитом,  жил Он в доме Симона, брата Андрея; оттуда Иисус шел

проповедовать, направляясь по берегу в Вифсаиду,  Хоразин,  Магдалу,  оттуда

ходил  на  праздники в Иерусалим и туда возвращался. В Капернауме люди стали

свидетелями Его первых исцелений и видели, как  Он  одним  словом  остановил

конвульсии  одержимого,  который  кричал:  "Оставь!  Что  Тебе до нас, Иисус

Назарянин? Ты пришел погубить нас! Знаю Тебя, Кто Ты, Святой Божий!.."

     Родные Иисуса, узнав о Его проповеди и чудесах, решили, что  Сын  Марии

"вышел  из  себя".  Они  поспешили  в  Капернаум,  желая силой увести Иисуса

обратно в Назарет; но  им  так  и  не  удалось  проникнуть  в  дом,  который

буквально осаждался народом.

     С  тех  пор  Марии  было уже тягостно оставаться среди назарян, которые

смотрели на Иисуса как на безумца. Было  высказано  предположение,  что  она

переселилась  на  время  в  Кану, где какие-то люди, вероятно, родственники,

дали Ей приют.

     Однажды, когда в их семье справляли свадьбу, туда был приглашен Иисус с

учениками, и Мать смогла вновь увидеть Его.

     В самый разгар  скромного  торжества,  к  великому  огорчению  и  стыду

хозяев,  кончилось  вино.  Очевидно,  все  лавки уже закрылись, и нечем было

угощать собравшихся. Мария, заметив это, обратилась  к  Сыну:  "Вина  нет  у

них".

     На какую помощь Она надеялась? Или просто ждала слов ободрения? Кажется

непонятным  и ответ Иисуса, произнесенный как бы со вздохом: "Что Мне делать

с Тобой? Час Мой еще не пришел" -- так примерно  можно  передать  смысл  Его

слов.  Тем  не  менее  Мария  поняла,  что  Он все же готов как-то помочь, и

сказала слугам: "Сделайте все, что Он вам скажет". Иисус велел налить воды в

большие каменные чаны, предназначенные для омовений, и,  почерпнув  из  них,

нести  распорядителю пира. Слуги в точности исполнили странное приказание, и

когда распорядитель попробовал  напиток,  то,  поразившись,  сказал  жениху:

"Хорошее вино всегда подают сначала, а ты сберег его до сих пор..."

     Так  проявление  власти  Христа  над  природой началось не устрашающими

знамениями, а за праздничным столом, под звуки свадебных песен. Он употребил

ее, чтобы не омрачился день веселия, как бы невзначай. Ведь Он  пришел  дать

людям радость, полноту и "избыток" жизни [5].

     Галилейские рыбаки были глубоко поражены происшедшим в Кане. Евангелист

Иоанн  говорит,  что  именно  с  этого момента они по-настоящему уверовали в

Иисуса. И когда однажды, найдя их на  берегу,  Он  позвал  их  следовать  за

Собой,  они  без  колебаний оставили свои сети и отныне целиком принадлежали

только Учителю.

     Новообразованная община, которую несколько лет  спустя  стали  называть

"Назорейской",  в  отличие  от  орденов  Будды  или  св.  Франциска, не была

нищенствующей. Она располагала средствами и была даже в состоянии  оказывать

помощь  бедным.  Деньги поступали от учеников и принадлежали всему братству.

Этот принцип был позднее усвоен Иерусалимской Церковью.

     Вероятно, все первые  последователи  Иисуса  были  молоды.  Старшинство

принадлежало  рыбаку родом из Вифсаиды -- Симону бар-Ионе [Т. е. сыну

Ионы (в некоторых рукописях "сын Иоанна")]. Его имя стоит в  начале  каждого

списка  апостолов. Когда Учитель о чем-либо спрашивал учеников, Симон обычно

отвечал за  других.  Христос  дал  ему  прозвище  Кифа,  камень,  что

по-гречески звучит как Петр. Смысл этого имени Иисус объяснил Своему ученику

позднее.  Порывистый темперамент сочетался в Симоне с робостью. Но он больше

остальных учеников был привязан к Наставнику, и эта  любовь  помогала  Петру

побеждать свойственное ему малодушие.

     Симон  жил  в  Капернауме с братом, женой и ее матерью. Иисус постоянно

пользовался их гостеприимством и лодкой Петра. Дом Симона надолго  стал  Его

домом.

     Петра  привел  к Учителю его брат Андрей, о котором мы знаем так

же мало, как и об  Иакове,  сыне  рыбака  Зеведея.  Зато  другой  сын

Зеведея,  Иоанн, младший из апостолов, обрисован в Евангелиях полнее.

Вероятно, он походил на свою мать  Саломею,  энергичную,  искренне  верующую

женщину, которая впоследствии тоже присоединилась к Иисусу. Слушая проповеди

Крестителя,  Иоанн  проникся убеждением в близости Царства Мессии. Юноша "не

книжный  и  простой",  он,  однако,  был,  по-видимому,  знаком  с   учением

ессеев,  что  углубило в нем апокалиптическую настроенность. Он хотел

видеть в Иисусе громовержца, Который будет поражать молниями  Своих  врагов.

Иоанн  и  Иаков  втайне  мечтали занять первые места у трона Христова. Иисус

называл обоих братьев Бенерегез, "сынами  грозы"  [6].  Пылкий  Иоанн

стал Его любимым учеником.

     В  Капернауме  у  берега находилась таможня. Посетив ее, Иисус встретил

там мытаря Левия, по прозвищу Матфей, и сказал ему: "Следуй за Мной".

Матфей не только сразу же присоединился к назаретскому Учителю, но и  привел

к  Нему  и  других  мытарей.  Позднее  этот  человек, вероятно, первым начал

записывать слова Христовы.

     Кроме  четырех  генисаретских  рыбаков  и  Матфея,  в  ближайший   круг

приверженцев Иисуса вошли Нафанаил бар-Толомей [Греч.: Варфоломей] из

Каны,  его  друг  Филипп,  житель  Вифсаиды,  лучше  других владевший

греческим языком, Симой Зелот, который  оставил  ради  Христа  партию

воинствующих  экстремистов,  рыбак  Фома  [Фома  (арам.),  или  Дидим

(греч.), т. е. Близнец,  --  вероятнее  всего,  прозвище.  Согласно  древним

свидетельствам,  имя  апостола  было  Иуда],  а  также  Иуда Фаддей и

Иаков Алфеев. Все они происходили из  Галилеи,  южанином  был  только

уроженец  города  Кериота  Иуда  бар-Симон.  Последнему Иисус поручил

хранение денежных средств Своей общины. Тем  самым  Он,  быть  может,  хотел

подчеркнуть Свое доверие к Иуде.

     Имя  этого  человека давно стало символом низости и вероломства. Однако

сомнительно,  чтобы  Христос  желал  приблизить  к  Себе  морального  урода,

существо  нравственно  безнадежное.  Вероятно,  представления  Иуды  о  деле

Учителя были превратными, но в этом он мало  отличался  от  Петра  и  других

апостолов.  Всем  им  было трудно преодолеть иллюзии, прочно укоренившиеся в

сознании. Многие ученики отошли от Иисуса,  когда  стало  ясно,  что  Он  не

таков,  каким они воображали Мессию. Драма Иуды также была связана с потерей

веры в Учителя. Но  разочарование  родило  в  нем  чувство  озлобленности  и

толкнуло  на предательский шаг. Быть может, таким образом он желал отомстить

за разрушенные честолюбивые планы. Во  всяком  случае,  считать,  что  Иудой

руководила   только  алчность,  значит  неправомерно  упрощать  евангельскую

трагедию.

     Вое евангелисты утверждают, что эти люди,  которых  Иисус  приблизил  к

Себе,  первое  время  плохо  понимали  Его Самого и Его цели. Подчас им было

трудно уловить  даже  простую  мысль  Учителя.  Это,  конечно,  должно  было

огорчать Иисуса, но Он терпеливо воспитывал учеников и радовался каждый раз,

когда  что-то прояснялось для них, "Славлю Тебя, Отче, Господи неба и земли,

-- восклицал Иисус в такие моменты, -- что Ты скрыл это от мудрых и разумных

и открыл это младенцам!" [7]. Если бы  Благая  Весть  была  сначала  вручена

"мудрецам",  возникла  бы  опасность, что ее суть останется затемненной. Так

произошло сто лет спустя, когда новую веру приняли восточные  оккультисты  и

переплели  христианство  с  гностической  теософией,  В подлинной же чистоте

Евангелие смогли сохранить именно простецы, чуждые гордости  и  "лидерства",

не  отравленные  сухой казуистикой и метафизическими теориями, люди, которые

внесли в учение Иисуса минимум своего. Личность, мысль,  воля  Господа  были

для них единственным и самым дорогим сокровищем.

     Иисус  любил эту духовную семью и ставил Свою связь с ней выше кровного

родства. Когда во время большого  скопления  народа  Учителю  сообщили,  что

снаружи у ворот Его ждут Мать и братья, Он указал на учеников: "Вот мать Моя

и братья Мои..."

     Постепенно молва о галилейском Наставнике и Учителе распространилась по

всей округе.  За  Иисусом  постоянно  следовали толпы. Стоило Ему удалиться,

чтобы побыть одному, как ученики находили Его:  "Все  ищут  Тебя".  И  тогда

Иисус снова и снова шел к ожидавшим Его.

     Но  были  и  в  этой  подвижнической жизни редкие дни или, вернее, часы

покоя.  Когда  думаешь  о  них,  невольно  представляется  вечер  на  берегу

Генисарета.  Солнце  заходит  за  городом.  Массивный  силуэт синагоги резко

выделяется на фоне заката. Вечер чуть шевелит тростник и ветки деревьев.  На

востоке  раскинулись фиолетовые холмы. Издали доносится пение возвращающихся

домой рыбаков.

     Иисус сидит на прибрежных камнях, глаза Его обращены к  затихшей  глади

воды.  Появляются  Симон  и другие ученики. Они молча останавливаются, боясь

потревожить Учителя. А Он сидит неподвижно, погруженный в молитву, озаренный

тихим вечерним светом. Понимают ли, догадываются ли ученики,  глядя  в  этот

момент  на  Иисуса,  что в Нем откроется им то Высшее, что созидает и движет

Вселенную?..

     Коротки южные сумерки, и вот уже над морем загораются звезды. Все  идут

в  дом  Симона.  Комната освещена колеблющимся огнем глиняной лампы; у стола

собрались Учитель и ученики. Женщины подают скромный ужин. Иисус  произносит

благодарственную  молитву  и  преломляет  хлеб.  Он  говорит о Царстве, ради

которого нужно смело и решительно оставить все; тот же, кто "взялся за  плуг

и оборачивается назад", для дела Божия непригоден.

     У  Симона,  наверно, есть много вопросов, но он робеет, хотя готов идти

за своим Господом на край света. Глаза Иоанна сверкают; в его уме проносятся

видения всемирного Суда и  образ  Сына  Человеческого,  увенчанного  короной

Давида...

     Иисус продолжает говорить.

     Над Капернаумом спускается ночь.

 

     Примечания ("ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ")

     [1] 2 Кор 5, 16.

     [2] Лк 7, 34.

     [3] И.П. Эккерман. Разговоры с Гете. М., 1934, с. 847.

     [4] Мф 5, 15.

     [5] Ин 10, 10.

     [6]  Это  арамейская транскрипция слова "Воанергес" (Мк 3, 17). Причина

прозвища может быть объяснена эпизодами вроде того, что приводится у  Лк  9,

51--  56.  "Некнижным  простецом"  называет  Иоанна  Лука  (Деян  4, 13). На

знакомство апостола с кругом ессейских идей указывают все  писания,  носящие

его имя.

     [7] Мф 11, 25.

 

 

 

 

 

Hosted by uCoz