К.С.Льюис 

Конь и его мальчик 

 

 

 

                                                                                                                                                                      

8. Аравита во дворце

— Отец-мой-и-услада-моих-очей! — начал молодой человек очень быстро и очень злобно. — Живите вечно, но меня вы погубили. Если б вы дали мне еще на рассвете самый лучший корабль, я бы нагнал этих варваров. Теперь мы потеряли целый день, а эта ведьма, эта лгунья, эта... эта... — и он прибавил несколько слов, которые я не собираюсь повторять. Молодой человек был царевич Рабадаш, а ведьма и лгунья — королева Сьюзен.

— Успокойся, о, сын мой! — сказал Тисрок. — Расставание с гостем ранит сердце, но разум исцеляет его.

— Она мне нужна! — закричал царевич. — Я умру без этой гнусной, гордой, неверной собаки! Я не сплю и не ем, и ничего не вижу из-за ее красоты.

— Прекрасно сказал поэт, — вставил визирь, приподняв несколько запыленное лицо. — «Водой здравомыслия гасится пламень любви».

Принц дико взревел.

— Пес! — крикнул он. — Еще стихи читает! — И умело пнул визиря ногой в приподнятый кверху зад. Боюсь, что Аравита не испытала при этом жалости.

— Сын мой, — спокойно и отрешенно промолвил Тисрок, — удерживай себя, когда тебе хочется пнуть достопочтенного и просвещенного визиря. Изумруд ценен и в мусорной куче, а старость и скромность — в подлейшем из наших подданных. Поведай лучше нам, что ты собираешься делать.

— Я собираюсь, отец мой, — сказал Рабадаш, — созвать твое непобедимое войско, захватить трижды проклятую Нарнию, присоединить ее к твоей великой державе и перебить всех поголовно, кроме королевы Сьюзен. Она будет моей женой, хотя ее надо проучить.

— Пойми, о, сын мой, — отвечал Тисрок, — никакие твои речи не заставят меня воевать с Нарнией.

— Если бы ты не был мне отцом, о, услада моих очей, — сказал царевич, скрипнув зубами, — я бы назвал тебя трусом.

— Если бы ты не был мне сыном, о, пылкий Рабадаш, — отвечал Тисрок, — жизнь твоя была бы короткой, а смерть — долгой. (Приятный, спокойный его голос совсем перепугал Аравиту).

— Почему же, отец мой, — спросил Рабадаш потише, — почему мы не накажем Нарнию? Мы вешаем нерадивого раба, бросаем псам старую лошадь. Нарния меньше самой малой из наших округ. Тысяча копий справятся с ней за месяц.

— Несомненно, — согласился Тисрок, — эти варварские страны, которые называют себя свободными, а на самом деле просто не знают порядка, гнусны и богам, и достойным людям.

— Чего ж мы их терпим? — вскричал Рабадаш.

— Знай, о, достойный царевич, — отвечал визирь, — что в тот самый год, когда твой великий отец (да живет он вечно) начал свое благословенное царствование, гнусною Нарнией правила могущественная Колдунья.

— Я слышал это сотни раз, о, многоречивый визирь, — отвечал царевич. — Слышал я и то, что Колдунья повержена. Снега и льды растаяли, и Нарния прекрасна, как сад.

— О, многознающий царевич! — воскликнул визирь. — Случилось все это потому, что те, кто правят Нарнией сейчас — злые колдуны.

— А я думаю, — сказал Рабадаш, — что тут виною звезды и прочие естественные причины.

— Ученым людям стоит об этом поспорить, — промолвил Тисрок. — Никогда не поверю, что старую чародейку можно убить без могучих чар. Чего и ждать от страны, где обитают бесы в обличье зверей, говорящих как люди, и страшные чудища с копытами, но с человеческой головой. Мне доносят, что тамошнему королю (да уничтожат его боги) помогает мерзейший и сильнейший бес, оборачивающийся львом. Поэтому я на их страну нападать не стану.

— Сколь благословенны жители нашей страны, — вставил визирь, — ибо всемогущие боги одарили ее правителя великой мудростью! Премудрый Тисрок (да живет он вечно) изрек: как нельзя есть из грязного блюда, так нельзя трогать Нарнию. Недаром поэт сказал... — но царевич приподнял ногу, и он умолк.

— Все это весьма печально, — сказал Тисрок. — Солнце меня не радует, сон не освежает при одной только мысли, что Нарния свободна.

— Отец, — воскликнул Рабадаш, — сию же минуту я соберу двести воинов! Никто и не услышит, что ты об этом знал. Назавтра мы будем у королевского замка в Орландии. Они с нами в мире и опомниться не успеют, как я возьму замок. Оттуда мы поскачем в Кэр-Паравел. Верховный Король сейчас на севере. Когда я у них был, он собирался попугать великанов. Ворота его замка, наверное, открыты. Я дождусь их корабля, схвачу королеву Сьюзен, а люди мои расправятся со всеми остальными, стараясь пролить как можно меньше крови.

— Не боишься ли ты, мой сын, — спросил Тисрок, — что король Эдмунд убьет тебя или ты убьешь его?

— Их мало, его свяжут и обезоружат десять моих людей. Я удержусь, не убью его, и тебе не придется воевать с Верховным Королем.

— А что, — спросил Тисрок, — если корабль тебя опередит?

— Отец мой, — отвечал царевич, — навряд ли, при таком ветре...

— И, наконец, мой хитроумный сын, — сказал Тисрок, — объясни мне, чем поможет все это уничтожить Нарнию?

— Разве ты не понял, отец мой, — объяснил царевич, — что мои люди захватят по пути Орландию? Значит, мы останемся у самой нарнийской границы и будем понемногу пополнять гарнизон.

— Что ж, это разумно и мудро, — одобрил Тисрок. — Но если ты не преуспеешь, как я отвечу королю?

— Ты скажешь, — отвечал царевич, — что ничего не знал, и я действовал сам, гонимый любовью и молодостью.

— А если он потребует, чтобы я вернул эту дикарку?

— Поверь, этого не будет. Король человек разумный и на многое закроет глаза ради того, чтобы увидеть своих племянников и двоюродных внуков на тархистанском престоле.

— Как он их увидит, если я буду жить вечно? — суховато спросил Тисрок.

— А кроме того, отец мой и услада моих очей, — проговорил царевич после неловкого молчания, — мы напишем письмо от имени королевы о том, что она обожает меня и возвращаться не хочет. Всем известно, что женское сердце изменчиво.

— О, многомудрый визирь, — сказал Тисрок, — просвети нас.

Что ты думаешь об этих удивительных замыслах?

— О, вечный Тисрок! — отвечал визирь. — Я слышал, что сын для отца дороже алмаза. Посмею ли я открыть мои мысли, когда речь идет о замысле, который опасен для царевича?

— Посмеешь, — сказал Тисрок. — Ибо тебе известно, что молчать — еще опасней для тебя.

— Слушаюсь и повинуюсь, — сказал злой Ахошта. — Знай же, о, кладезь мудрости, что опасность не так уж велика. Боги скрыли от варваров свет разумения, стихи их — о любви и о битвах, они ничему не учат. Поэтому им покажется, что этот поход прекрасен и благороден, а не безумен... ой! — при этом слове царевич опять пнул его.

— Смири себя, сын мой, — сказал Тисрок. — А ты, достойный визирь, говори, смирится король или нет. Людям достойным и разумным пристало терпеть малые невзгоды.

— Слушаюсь и повинуюсь, — согласился визирь, немного отодвигаясь. — Итак, им понравится этот... э-э... диковинный замысел, особенно потому, что причиною — любовь к женщине. Если царевича схватят, его не убьют... Более того: отвага и сила страсти могут тронуть сердце королевы.

— Неглупо, старый болтун, — сказал Рабадаш. — Даже умно, как ты только додумался...

— Похвала владык — свет моих очей, — сказал Ахошта, — а еще, о, Тисрок, живущий вечно, если силой богов мы возьмем Анвард, мы держим Нарнию за горло.

Надолго воцарилась тишина, и девочки затаили дыхание. Наконец Тисрок молвил:

— Иди, мой сын, делай, как задумал. Помощи от меня не жди. Я не отомщу за тебя, если ты погибнешь, и не выкуплю, если ты попадешь в плен. Если же ты втянешь меня в ссору с Нарнией, наследником будешь не ты, а твой младший брат. Итак, иди. Действуй быстро, тайно, успешно. Да хранит тебя великая Таш.

Рабадаш преклонил колена и поспешно вышел из комнаты. К неудовольствию Аравиты, Тисрок и визирь остались.

— Уверен ли ты, что ни одна душа не слышала нашей беседы?

— О, владыка! — сказал Ахошта. — Кто же мог услышать? Потому я и предложил, а ты согласился, чтобы мы беседовали здесь, в Старом Дворце, куда не заходят слуги.

— Прекрасно, — сказал Тисрок. — Если кто узнает, он умрет через час, не позже. И ты, благоразумный визирь, забудь все!

Сотрем из наших сердец память о замыслах царевича. Он ничего не сказал мне — видимо, потому, что молодость пылка, опрометчива и строптива. Когда он возьмет Анвард, мы очень удивимся.

— Слушаюсь... — начал Ахошта.

— Вот почему, — продолжал Тисрок, — тебе и в голову не придет, что я, жестокий отец, посылаю сына на верную смерть, как ни приятна тебе была бы эта мысль, ибо ты не любишь царевича.

— О, просветленный Тисрок! — отвечал визирь. — Перед любовью к тебе ничтожны мои чувства к царевичу и к себе самому.

— Похвально, — сказал Тисрок. — Для меня тоже все ничтожно перед любовью к могуществу. Если царевич преуспеет, мы обретем Орландию, а там — и Нарнию. Если же он погибнет... Старшие сыновья опасны, а у меня еще восемнадцать детей. Пять моих предшественников погибли по той причине, что старшие их сыновья устали ждать. Пускай охладит свою кровь на Севере. Теперь же, о, многоумный визирь, меня клонит ко сну. Как-никак, я отец. Я беспокоюсь. Вели послать музыкантов в мою опочивальню. Да, и вели наказать третьего повара, что-то живот побаливает...

— Слушаюсь и повинуюсь, — отвечал визирь, дополз задом до двери, приподнялся, коснулся головой пола и исчез за дверью. Охая и вздыхая, Тисрок медленно встал, дал знак рабам, и все они вышли; а девочки перевели дух.

 

9. Пустыня

— Какой ужас! Ах, какой ужас! — хныкала Лазорилина. — Я с ума сойду... я умру... Я вся дрожу, потрогай мою руку!

— Они ушли, — сказала Аравита, которая и сама дрожала. — Когда мы выберемся из этой комнаты, нам ничего не будет грозить. Сколько мы времени потеряли! Веди меня поскорее к этой твоей калитке.

— Как ты можешь! — возопила Лазорилина. — Я без сил. Я разбита. Полежим и пойдем обратно.

— Почему это? — спросила Аравита.

— Какая ты злая!— воскликнула ее подруга и разрыдалась. — Совсем меня не жалеешь!

Аравита в тот миг не была склонна к жалости.

— Вот что! — крикнула она, встряхивая подругу. — Если ты меня не поведешь, я закричу, и нас найдут.

— И у-у-убьют!.. — проговорила Лазорилина. — Ты слышала, что сказал Тисрок (да живет он вечно)?

— Лучше умереть, чем выйти замуж за Ахошту, — ответила Аравита. — Идем.

— Какая ты жестокая! — причитала Лазорилина. — Я в гаком состоянии... — но все же пошла и вывела Аравиту по длинным коридорам в дворцовый сад, спускавшийся уступами к городской стене. Луна ярко светила. Как это ни прискорбно, мы часто попадаем в самые красивые места, когда нам не до них, и Аравита смутно вспоминала всю жизнь серую траву, какие-то фонтаны и черные тени кипарисов.

Открывать калитку пришлось ей самой — Лазорилина просто тряслась. Они увидели реку, отражавшую лунный свет, и маленькую пристань, и несколько лодок.

— Прощай, — сказала беглянка. — Спасибо. Прости, что я такая свинья.

— Может, ты передумаешь? — спросила подруга. — Ты же видела, какой он большой человек?

— Он гнусный холуй, — сказала Аравита. — Я скорее выйду за конюха, чем за него. Прощай. Да, наряды у тебя очень хорошие. И дворец лучше некуда. Ты будешь счастливо жить, но я так жить не хочу. Закрой калитку потише.

Уклонившись от пылких объятий, она прыгнула в лодку. Где-то ухала сова. «Как хорошо!» — подумала Аравита; она никогда не жила в городе, и он ей не понравился.

На другом берегу было совсем темно. Чутьем или чудом она нашла тропинку — ту самую, которую нашел Шаста, и тоже пошла налево, и разглядела во мраке глыбы усыпальниц. Тут, хотя она было очень смелой, ей стало жутко. Но она подняла подбородок, чуточку высунула язык и направилась прямо вперед.

И тут же, в следующий же миг она увидела лошадей и слугу.

— Иди к своей хозяйке, — сказала она, забыв, что ворота заперты. — Вот тебе за труды.

— Слушаюсь и повинуюсь, — сказал слуга, и помчался к берегу. Кто-кто, а он привидений боялся.

— Слава Льву, вон и Шаста! — воскликнул Игого.

Аравита повернулась и впрямь увидела Шасту, который вышел из-за усыпальницы, как только удалился слуга.

— Ну, — сказала ома, — не будем терять времени. — И быстро поведала о том, что узнала во дворце.

— Подлые псы! — вскричал конь, встряхивая гривой и цокая копытом. — Рыцари так не поступают! Но мы опередим его и предупредим северных королей!

— А мы успеем? — спросила Аравита, взлетая в седло так, что Шаста позавидовал ей.

— О-го-го!.. — отвечал конь. — В седло, Шаста! Успеем ли мы? Еще бы!

— Он говорил, что выступит сразу, — напомнила Аравита.

— Люди всегда так говорят, — объяснил конь. — Двести коней и воинов сразу не соберешь. Вот мы тронемся сразу. Каков наш путь, Шаста? Прямо на Север?

— Нет, — отвечал Шаста. — Я нарисовал, смотри. Потом объясню. Значит, сперва налево.

— И вот еще что, — сказал конь. — В книжках пишут: «Они скакали день и ночь» — но этого не бывает. Надо сменять шаг и рысь. Когда мы будем идти шагом, вы можете идти рядом с нами. Ну, все. Ты готова, госпожа моя Уинни? Тогда — в Нарнию!

Сперва все было прекрасно. За долгую ночь песок остыл, и воздух был прохладным, прозрачным и свежим. В лунном свете казалось, что перед ними — вода на серебряном подносе. Тишина стояла полная, только мягко ступали лошади, и Шаста, чтобы не уснуть, иногда шел пешком.

Потом — очень нескоро — луна исчезла. Долго царила тьма; наконец Шаста увидел холку Игого и медленно-медленно стал различать серые пески. Они были мертвыми, словно путники вступили в мертвый мир. Похолодало. Хотелось пить. Копыта звучали глухо — не «цок-цок-цок», а вроде бы «хох-хох-хох».

Должно быть, прошло еще много часов, когда далеко справа появилась бледная полоса. Потом она порозовела. Наступало утро, но его приход не приветствовала ни одна птица. Воздух стал не теплее, а еще холодней.

Вдруг появилось солнце, и все изменилось. Песок мгновенно пожелтел и засверкал, словно усыпанный алмазами. Длинные-предлинные тени легли на него. Далеко впереди ослепительно засияла двойная вершина, и Шаста заметил, что они немного сбились с курса.

— Чуть-чуть левее, — сказал он Игого и обернулся. Ташбаан казался ничтожным и темным, усыпальницы исчезли, словно их поглотил город Тисрока. От этого всем стало легче.

Но ненадолго. Вскоре Шасту начал мучить солнечный свет. Песок сверкал так, что глаза болели, но закрыть их Шаста не мог — он глядел на двойную вершину. Когда он спешился, чтобы немного передохнуть, он ощутил, как мучителен зной. Когда он спешился во второй раз, жарой дохнуло, как из печи. В третий же раз он вскрикнул, коснувшись песка босой ступней, и мигом взлетел в седло.

— Ты уж прости, — сказал он коню. — Не могу, ноги обжигает.

— Тебе-то хорошо в туфлях, — сказал он Аравите, которая шла за своей лошадью. Она молча поджала губы — надеюсь, не из гордости.

После этого бесконечно длилось одно и то же: жара, боль в глазах, головная боль, запах своего и конского пота. Город далеко позади не исчезал никак, даже не уменьшался, горы впереди не становились ближе. Каждый старался не думать ни о прохладной воде, ни о ледяном шербете, ни о холодном молоке, густом, нежирном; но чем больше они старались, тем хуже это удавалось.

Когда все совсем измучились, появилась скала, ярдов в пять-десять шириной, в тридцать высотой. Тень была короткая (солнце стояло высоко), но все же была. Дети поели, и выпили воды. Лошадей напоили из фляжки — это очень трудно, но Игого и Уинни старались, как могли. Никто не сказал ни слова. Лошади были в пене и тяжело дышали. Шаста и Аравита были очень бледны.

Потом они снова двинулись в путь, и время едва ползло, пока солнце не стало медленно спускаться по ослепительному небу. Когда оно скрылось, угас мучительный блеск песка, но жара держалась еще долго. Ни малейших признаков ущелья, о котором говорили гном и ворон, не было и в помине. Опять тянулись часы — а может, долгие минуты; взошла луна; и вдруг Шаста крикнул (или прохрипел, так пересохло у него в горле):

— Глядите!

Впереди, немного справа, начиналось ущелье. Лошади ринулись туда, ничего не ответив от усталости, — но поначалу там было хуже, чем в пустыне, слишком уж душно и темно. Дальше стали попадаться растения, вроде кустов, и трава, которой вы порезали бы пальцы. Копыта стучали уже «цок-цок-цок», но весьма уныло, ибо воды все не было. Много раз сворачивала тропка то вправо, то влево (ущелье оказалось чрезвычайно извилистым), пока трава не стала мягче и зеленее. Наконец, Шаста — не то дремавший, не то немного сомлевший — вздрогнул и очнулся: Игого остановился как вкопанный. Перед ним, в маленькое озерцо, скорее похожее на лужицу, низвергался водопадом источник. Лошади припали к воде. Шаста спрыгнул и полез в лужу; она оказалась ему по колено. Наверное, то была лучшая минута его жизни.

Минут через десять повеселевшие лошади и мокрые дети огляделись и увидели сочную траву, кусты, деревья. Должно быть, кусты цвели, ибо пахли они прекрасно; а еще прекрасней были звуки, которых Шаста никогда не слышал — это пел соловей.

Лошади легли на землю, не дожидаясь, пока их расседлают. Легли и дети. Все молчали, только минут через пятнадцать Уинни проговорила:

— Спать нельзя... Надо опередить этого Рабадаша.

— Нельзя, нельзя... — сонно повторил Игого. — Отдохнем немного...

Шаста подумал, что надо что-нибудь сделать, иначе все заснут. Он даже решил встать — но не сейчас... чуточку позже...

И через минуту луна освещала детей и лошадей, крепко спавших под пение соловья.

Первой проснулась Аравита и увидела в небе солнце. «Это все я! — сердито сказала она самой себе. — Лошади очень устали, а он... куда ему, он ведь совсем не воспитан!.. Вот мне Стыдно, я — тархина», — и принялась будить других.

Они совсем отупели от сна и поначалу не понимали, в чем дело.

— Ай-ай-ай, — сказал Игого. — Заснул нерасседланным... Нехорошо и неудобно.

— Да вставай ты, мы потеряли пол-утра) — кричала Аравита.

— Дай хоть позавтракать, — отвечал конь.

— Боюсь, ждать нам нельзя, — сказала Аравита, но Игого укоризненно промолвил:

— Что за спешка? Пустыню мы прошли как-никак.

— Мы не в Орландии! — вскричала она. — А вдруг Рабадаш нас обгонит?

— Ну, он еще далеко, — благодушно сказал конь. — Твой ворон говорил, что эта дорога короче, да, Шаста?

— Он говорил, что она лучше, — ответил Шаста. — Очень может быть, что короче путь прямо на север.

— Как хочешь, — сказал Игого, — но я идти не могу. Должен закусить. Убери-ка уздечку.

— Простите, — застенчиво сказала Уинни, — мы, лошади, часто делаем то, чего не можем. Так надо людям... Неужели мы не постараемся сейчас ради Нарнии?

— Госпожа моя, — сердито сказал Игого, — мне кажется, я знаю больше, чем ты, что может лошадь в походе, чего — не может.

Она не ответила, ибо, как все породистые кобылы, легко смущалась и смирялась. А права-то была она. Если бы на нем ехал тархан, Игого как-то смог бы идти дальше. Что поделаешь! Когда ты долго был рабом, подчиняться легче, а преодолевать себя очень трудно.

Словом, все ждали, пока Игого наестся и напьется вволю и, конечно, подкрепились сами. Тронулись в путь часам к одиннадцати. Впереди шла Уинни, хотя она устала больше, чем Игого, и была слабее.

Долина была так прекрасна — и трава, и мох, и цветы, и кусты, и прохладная речка, — что все двигались медленно.

10. Отшельник

Еще через много часов долина стала шире, ручей превратился в реку, а та впадала в другую реку, побольше и побурнее, которая текла слева направо. За второю рекой открывались взору зеленые холмы, восходящие уступами к северным горам. Теперь горы были так близко и вершины их так сверкали, что Шаста не мог различить, какая из них двойная. Но прямо перед нашими путниками (хотя и выше, конечно) темнел перевал — должно быть, то и был путь из Орландии в Нарнию.

— Север, Север, Се-е-вер! — воскликнул Игого. И впрямь, дети никогда не видали, даже вообразить не могли таких зеленых, светлых холмов. Реку, текущую на восток, нельзя было переплыть, но, поискав справа и слева, наши путники нашли брод. Рев воды, холодный ветер и стремительные стрекозы привели Шасту в полный восторг.

— Друзья, мы в Орландии! — гордо сказал Игого, выходя на северный берег. — Кажется, эта река называется Орлянка.

— Надеюсь, мы не опоздали, — тихо прибавила Уинни. Они стали медленно подниматься, петляя, ибо склоны были круты. Деревья росли редко, не образуя леса; Шаста, выросший в краях, где деревьев мало, никогда не видел их столько сразу. Вы бы узнали (он не узнал) дубы, буки, клены, березы и каштаны. Под ними сновали кролики и вдруг промелькнуло целое стадо оленей.

— Какая красота! — воскликнула Аравита.

На первом уступе Шаста обернулся и увидел одну лишь пустыню — Ташбаан исчез. Радость его была бы полной, если бы он не увидел при этом и чего-то вроде облака.

— Что это? — спросил он.

— Наверное, песчаный смерч, — сказал Игого.

— Ветер для этого слаб, — сказала Аравита.

— Смотрите! — воскликнула Уинни. — Там что-то блестит — ой, это шлемы... и кольчуги!

— Клянусь великой Таш, — сказала Аравита, — это они, это — царевич.

— Конечно, — сказала Уинни. — Скорей! Опередим их! — и понеслась стрелой вверх, по крутым холмам. Игого опустил голову и поскакал за нею.

Скакать было трудно. За каждым уступом лежала долинка, потом шел другой уступ; они знали, что не сбились с дороги, но не знали, далеко ли до Анварда. Со второго уступа Шаста оглянулся опять и увидел уже не облако, а тучу или полчище муравьев у самой реки. Без сомненья, армия Рабадаша искала брод.

— Они у реки! — дико закричал он.

— Скорей, скорей! — воскликнула Аравита. — Скачи, Игого! Вспомни, ты — боевой конь.

Шаста понукать коня не хотел, он подумал: «И так, бедняга, скачет изо всех сил».

На самом же деле лошади скорее полагали, что быстрее скакать не могут, а это не совсем одно и то же. Игого поравнялся с Уинни; Уинни хрипела.

И в эту минуту сзади раздался странный звук — не звон оружия и не цокот копыт, и не боевые крики, а рев, который — Шаста слышал той ночью, когда встретил Уинни и Аравиту. Игого узнал этот рев, глаза его налились кровью, и он неожиданно понял, что бежал до сих пор совсем не изо всех сил. Через несколько секунд он оставил Уинни далеко позади.

«Ну что это такое! — думал Шаста. — И тут львы!» Оглянувшись через плечо, он увидел огромного льва, который несся, стелясь по земле, как кошка, убегающая от собаки. Взглянув вперед, Шаста тоже не увидел ничего хорошего: дорогу перегораживала зеленая стена футов в десять. В ней были воротца; в воротцах стоял человек. Одежды его — цвета осенних листьев — ниспадали к босым ногам, белая борода доходила до колен.

Шаста обернулся — лев уже почти схватил Уинни — и крикнул Игого:

— Назад! Надо им помочь!

Всегда, всю свою жизнь, Игого утверждал, что не понял его или не расслышал. Всем известна его правдивость, и мы поверим ему.

Шаста спрыгнул с коня на полном скаку (а это очень трудно и, главное, страшно). Боли он не ощутил, ибо кинулся на помощь Аравите. Никогда в жизни он так не поступал, у не знал, почему делает это сейчас.

Уинни закричала, это был очень страшный и жалобный звук. Аравита, прижавшись к ее холке, пыталась вынуть кинжал. Все трое — лошадь, Аравита и лев — нависли над Шастой. Но лев не тронул его — он встал на задние лапы и ударил Аравиту правой лапой, передней. Шаста увидел его страшные когти; Аравита дико закричала и покачнулась в седле. У Шасты не было ни меча, ни палки, ни даже камня. Он кинулся было на страшного зверя, глупо крича: «Прочь! Пошел отсюда!». Малую часть секунды он глядел в разверстую алую пасть. Потом, к великому его удивлению, лев перекувырнулся и удалился не спеша.

Шаста решил, что он вот-вот вернется, и кинулся к зеленой стене, о которой только теперь вспомнил. Уинни, вся дрожа, вбежала тем временем в ворота. Аравита сидела прямо, по спине ее струилась кровь.

— Добро пожаловать, дочь моя, — сказал старик. — Добро пожаловать, сын мой, — и ворота закрылись за еле дышащим Шастой.

Беглецы оказались в большом дворе, окруженном стеной « из торфа. Двор был совершенно круглым, а в самой его середине тихо сиял круглый маленький пруд, У пруда, осеняя его й ветвями, росло самое большое и самое красивое дерево, какое Шаста видел. В глубине двора стоял невысокий домик, крытый черепицей, около него гуляли козы. Земля была сплошь покрыта сочной свежей травой.

— Вы... вы... Лум, король Орландии? — выговорил Шаста. Старик покачал головой.

— Нет, — сказал он. — Я отшельник. Не трать времени на вопросы, а слушай меня, сын мой. Девица ранена, лошади измучены. Рабадаш только что отыскал брод. Беги, и ты успеешь предупредить короля Лума.

Сердце у Шасты упало — он знал, что бежать не может. Он подивился жестокости старика, ибо еще не ведал, что стоит нам сделать что-нибудь хорошее, как мы должны, в награду, сделать то, что еще лучше и еще труднее. Но сказал он почему-то:

— Где король?

Отшельник обернулся и указал посохом на север.

— Гляди, — сказал он, — вон другие ворота. Открой их, и беги прямо, вверх и вниз, по воде и посуху, не сворачивая. Там ты найдешь короля. Беги!

Шаста кивнул и скрылся за северными воротами. Тогда отшельник, все это время поддерживающий Аравиту левой рукой, медленно повел ее к дому. Вышел он нескоро.

— Двоюродный брат мой, двоюродная сестра, — обратился он к лошадям. — Теперь ваша очередь.

Не дожидаясь ответа, он расседлал их, а потом почистил скребницей лучше самого королевского конюха.

— Пейте воду и ешьте траву, — сказал он, — и отдыхайте. Когда я подою двоюродных сестер моих коз, я дам вам еще поесть.

— Господин мой, — сказала Уинни, — выживет ли тархина?

— Я знаю много о настоящем, — отвечал старец, — мало — о будущем. Никто не может сказать, доживет ли человек или зверь до сегодняшней ночи. Но не отчаивайся. Девица здорова, и, думаю, проживет столько, сколько любая девица ее лет.

Когда Аравита очнулась, она обнаружила, что покоится на мягчайшем ложе, в прохладной беленой комнате. Она не понимала, почему лежит ничком, но попытавшись повернуться, вскрикнула от боли и вспомнила все. Из чего сделано ложе, она не знала и знать не могла, ибо то был вереск. Спать на нем — мягче всего.

Открылась дверь и вошел отшельник с деревянной миской в руке. Осторожно поставив ее, он спросил:

— Лучше ли тебе, дочь моя?

— Спина болит, отец мой, — отвечала она. — А так ничего. Он опустился на колени, потрогал ее лоб и пощупал пульс.

— Жара нет, — сказал он. — Завтра ты встанешь. А сейчас выпей это.

Пригубив, Аравита поморщилась — козье молоко противно с непривычки — но выпила, очень уж ей хотелось пить.

— Спи, сколько хочешь, дочь моя, — сказал отшельник. — Я промыл и смазал бальзамом твои раны. Они не глубже ударов бича. Какой удивительный лев! Не стянул тебя с седла, не вонзил в тебя зубы, только поцарапал. Десять полосок... Больно, но не опасно.

— Мне повезло, — сказала Аравита.

— Дочь моя, — сказал отшельник, — я прожил сто девять зим и ни разу не видел, чтобы кому-нибудь так везло. Нет, тут что-то иное. Я не знаю, что, но если надо, мне откроется и это.

— А где Рабадаш и его люди? — спросила Аравита.

— Думаю, — сказал отшельник, — здесь они не пойдут, возьмут правее. Они хотят попасть прямо в Анвард.

— Бедный Шаста! — сказала Аравита. — Далеко он убежал? Успеет он?

— Надеюсь, — сказал отшельник.

Аравита осторожно легла, теперь — на бок, и спросила: — А долго я спала? Уже темнеет.

Отшельник посмотрел в окно, выходящее на север.

— Это не вечер, — сказал он. — Это тучи. Они ползут с Вершины Бурь; непогода в наших местах всегда идет оттуда. Ночью будет туман.

Назавтра спина еще болела, но Аравита совсем оправилась, и после завтрака (овсянки и сливок) отшельник разрешил ей встать. Конечно, она сразу же побежала к лошадям. Погода переменилась. Зеленая чаша двора была полна до краев сияющим светом. Здесь было очень укромно и тихо.

Уинни кинулась к Аравите и тронула ее влажными губами.

— Где Игого? — спросила беглянка, когда они справились друг у друга о здоровье.

— Вон там, — отвечала Уинни. — Поговори с ним, он молчит, когда я с ним заговариваю.

Игого лежал у задней стены, отвернувшись, и не ответил на их приветствие.

— Доброе утро, Игого, — сказала Аравита. — как ты себя чувствуешь?

Конь что-то пробурчал.

— Отшельник думает, что Шаста успел предупредить короля, — продолжала она. — Беды наши кончились. Скоро мы будем в Нарнии.

— Я там не буду, — сказал Игого.

— Тебе нехорошо? — всполошились и лошадь, и девочка. Он обернулся и проговорил:

— Я вернусь в Тархистан.

— Как? — воскликнула Аравита. — Туда, в рабство?

— Я лучшего не стою, — сказал он. — Как я покажусь благородным нарнийским лошадям? Я, оставивший двух дам и мальчика на съедение льву!

— Мы все убежали, — сказала Уинни.

— Мы, но не он! — вскричал Игого. — Он побежал спасать вас. Ах, какой стыд! Я кичился перед ним, а ведь он ребенок и в бою не бывал, и примера ему не с кого брать...

— Да, — сказала Аравита. — И мне стыдно. Он молодец. Я вела себя не лучше, чем ты, Игого. Я смотрела на него сверху вниз, тогда как он — самый благородный из нас. Но я хочу просить у него прощенья, а не возвращаться в Тархистан.

— Как знаешь, — сказал Игого. — Ты осрамилась, не больше. Я потерял все.

— Добрый мой конь, — сказал отшельник, незаметно подошедший к ним, — ты не потерял ничего, кроме гордыни. Не тряси гривой. Если ты и впрямь так сильно казнишься, выслушай меня. Когда ты жил среди бедных немых коней, ты много о себе возомнил. Конечно, ты храбрей и умнее их — это нетрудно. Но в Нарнии немало таких, как ты. Помни, что ты — один из многих, и ты станешь одним из лучших. А теперь, брат мой и сестра, пойдемте, вас ждет угощение.

 

11. Неприятный спутник

 Миновав ворота, Шаста побежал дальше, сперва — по траве, потом — по вереску. Он ни о чем не думал и ничего не загадывал, только бежал. Ноги у него подкашивались, в боку сильно кололо, пот заливал лицо, мешая смотреть, а к довершенью бед он чуть не вывихнул лодыжку, споткнувшись о камень.

Деревья росли все гуще. Прохладней не стало — был один из тех душных, пасмурных дней, когда мух вдвое больше, чем обычно. Мухи эти непрестанно садились ему на лоб и на нос, он их не отгонял.

Вдруг он услышал звук охотничьего рога — не грозный, как в Ташбаане, а радостный и веселый. И почти сразу увидел пеструю, веселую толпу.

На самом деле то была не толпа, а всего человек двадцать, в ярко-зеленых камзолах. Одни сидели в седле, другие стояли, держа коней под уздцы. В самом центре высокий оруженосец придерживал стремя для своего господина; а господин этот был на диво приветливым, круглолицым, ясноглазым королем.

Завидев Шасту, король не стал садиться на коня. Лицо его просветлело. Он громко и радостно закричал, протягивая к мальчику руки:

— Корин, сынок! Почему ты бежишь, почему ты в лохмотьях?

— Я не принц Корин, — еле выговорил Шаста. — Я... я его видел в Ташбаане... он шлет вам привет.

Король глядел на него пристально и странно.

— Вы король Лум? — задыхаясь, спросил Шаста и продолжал, не дожидаясь ответа: — Бегите... в Анвард... заприте ворота... сюда идет Рабадаш... с ним двести воинов.

— Как ты это докажешь? — спросил один из придворных.

— Я видел их, — отвечал Шаста. — Видел своими глазами. Я проделал тот же путь.

— Пешком? — удивился придворный.

— Верхом, — отвечал Шаста. — Лошади сейчас у отшельника.

— Не расспрашивай его, Дарин, — сказал король. — Он не лжет. Подведите ему коня. Ты умеешь скакать во весь опор, сынок?

Шаста, не отвечая, взлетел в седло и был несказанно рад, когда Дарин сказал королю:

— Какая выправка, ваше величество! Этот мальчик знатного рода.

— Ах, Дарин, — сказал король, — об этом я и думаю! — и снова пристально посмотрел на Шасту добрыми серыми глазами.

Тот и впрямь прекрасно сидел в седле, но совершенно не знал, что делать с поводьями. Он внимательно, хотя и украдкой глядел, что делают другие (как глядим мы в гостях, когда не знаем, какую взять вилку), и все же надеялся, что конь сам разберет, куда идти. Конь был не говорящий, но умный; он понимал, что мальчик без шпор — ему не хозяин. Поэтому Шаста вскоре оказался в хвосте отряда.

Впервые с тех пор, как он вошел в Ташбаан, у него полегчало на сердце, и он посмотрел вверх, чтобы определить, насколько приблизилась вершина. Однако он увидел лишь какие-то серые глыбы. Он никогда не бывал в горах, и ему показалось очень занятным проехать сквозь тучу. «Тут мы и впрямь в небе, — подумал он, — посмотрю, что в туче, внутри. Мне давно хотелось...» Далеко слева садилось солнце.

Дорога теперь была нелегкая, но двигались они быстро. Шаста все еще ехал последним. Раза два, когда тропа сворачивала, он на мгновение терял других из вида (по сторонам стоял густой, сплошной лес).

Потом они нырнули в туман или, если хотите, туман поглотил их. Все стало серым. Шаста не подозревал, как холодно и мокро внутри тучи, и как темно. Серое слишком уж быстро становилось черным.

Кто-то впереди отряда иногда трубил в рог, и звук этот был все дальше. Шаста опять никого не видел, и думал, что увидит, когда минет очередной поворот. Но нет — и за поворотом он не увидел никого. Конь шел шагом. «Скорее, ну, скорей!» — сказал ему Шаста. Вдалеке протрубил рог. Игого вечно твердил, что нельзя и коснуться пяткой его бока, и Шаста думал, что если он коснется, произойдет что-то страшное. Но сейчас он задумался. «Вот что, конь, — сказал он. — Если ты будешь так тащиться, я тебя... ну... как бы пришпорю. Да, да!» Конь не обратил на это внимания. Шаста сел покрепче в седле, сжал зубы и выполнил свою угрозу.

Толку не было — конь буквально шагов пять протрусил рысью, не больше. Совсем стемнело, рог умолк, только ветки похрустывали справа и слева.

— Куда-нибудь, да выйдем, — сказал Шаста. — Хорошо бы не к Рабадашу!..

Коня своего он почти ненавидел, и ему хотелось есть.

Наконец он доехал до развилки. Когда он прикидывал, какая же дорога ведет в Анвард, сзади послышался цокот копыт. «Рабадаш! — подумал он. — По какой же он пойдет дороге? Если я пойду по одной, он может пойти по другой, если я буду тут стоять — он меня, наверное, схватит». И он спешился, и как можно быстрее повел коня по правой дороге.

Цокот копыт приближался; минуты через две воины были у развилки. Шаста затаил дыхание. Тут раздался голос:

— Помните мой приказ! Завтра, в Нарнии, каждая капля их крови будет ценней, чем галлон вашей. Я сказал: «завтра». Боги пошлют нам лучшие дни, и мы не оставим живым никого между Кэр-Паравелом и Западной Степью. Но мы еще не в Нарнии. Здесь, в Орландии, в замке Лума, важно одно: действовать побыстрей. Возьмите его за час. Вся добыча — ваша. Убивайте всех мужчин, даже новорожденных младенцев, а женщин, золото, камни, оружие, вино делите, как хотите. Если кто уклонится от битвы, сожгу живьем. А теперь, во имя великой Таш — вперед!

Звеня оружием, отряд двинулся по другой дороге. Шаста много раз за эти дни повторял слова: «двести лошадей», но до сих пор не понимал, как долго проходит мимо такое войско. Наконец последний звук угас в тумане, и Шаста вздохнул с облегчением. Теперь он знал, какая из дорог ведет в Анвард, но двинуться по ней не мог. «Что же делать?» — думал он. Тем временем и он, и конь шли по другой дороге.

«Ну, куда-нибудь я приеду», — утешал себя Шаста. И впрямь, куда-то дорога вела; лес становился все гуще, воздух — все холоднее. Резкий ветер словно бы пытался и не мог развеять тумана. Если бы Шаста бывал в горах, он бы понял, что это значит: они с конем были уже очень высоко.

«Какой я несчастный!.. — думал Шаста. — Всем хорошо, мне одному плохо. Король и королева Нарнии, да и свита их, бежали из Ташбаана, а я остался. Аравита, Уинни и Игого сидят у отшельника и горя не знают, а меня, конечно, послали сюда. Король Лум и его люди, наверно уже в замке, и успеют закрыть ворота, а я... да что и говорить!..» От голода, от усталости и от жалости к себе он горько заплакал.

Но плакал он недолго — он очень испугался. Кто-то шел за ним. Он не видел ничего, слышал — дыхание, и ему казалось, что неведомое существо — очень большое. Он вспомнил, что в этих краях живут великаны. Теперь ему было о чем плакать — но слезы сразу высохли.

Что-то (или кто-то) шло (шел?) так тихо, что Шаста подумал, не померещилось ли ему, и успокоился, но тут услышал очень глубокий вздох и почувствовал на левой щеке горячее дыхание.

Если бы конь был получше — или если бы он знал, как с ним справиться — он бы пустился вскачь; но он понимал, что это невозможно.

Конь шел неспешно, а существо шло почти рядом. Шаста терпел, сколько мог; наконец, он спросил:

— Кто ты такой? — и услышал негромкий, но очень глубокий голос:

— Тот, кто долго тебя ждал.

— Ты... великан? — тихо спросил Шаста.

— Можешь звать меня великаном, — отвечал голос. — Но я не из тех, о ком ты думаешь.

— Я не вижу тебя, — сказал Шаста и вдруг страшно испугался. — А ты... ты не мертвый? Уйди, уйди, пожалуйста! Что я тебе сделал? Нет, почему мне хуже всех?

Теплое дыхание коснулось его руки и лица.

— Ну как, живой я? — спросил голос. — Расскажи мне свои печали.

И Шаста рассказал ему все — что он не знает своих родителей, что его растил рыбак, что он бежал, что за ним гнались львы, что в Ташбаане случилась беда, что он настрадался от страха среди усыпальниц, а в пустыне выли звери, и было жарко, и хотелось пить, а у самой цели еще один лев погнался за ними и ранил Аравиту. Еще он сказал, что давно ничего не ел.

— Я не назвал бы тебя несчастным, — сказал голос.

— Что же, по-твоему, приятно встретить столько львов? — спросил Шаста.

— Лев был только один, — сказал голос.

— Да нет, в первую ночь их было два, а то и больше, и еще...

— Лев был один, — сказал голос. — Только он быстро бежал.

— А ты откуда знаешь? — удивился Шаста.

— Это я и был, — отвечал голос.

Шаста онемел от удивления, а голос продолжал:

— Это я заставил тебя ехать вместе с Аравитой. Это я согревал и охранял тебя среди усыпальниц. Это я, — уже львом, а не котом, отогнал от тебя шакалов. Это я придал лошадям новые силы в самом конце пути, чтобы ты успел предупредить короля Лума. Это я, хотя ты того и не помнишь, пригнал своим дыханьем к берегу лодку, в которой лежал умирающий ребенок,

— И Аравиту ранил ты?

— Да, я.

— Зачем же?

— Сын мой, — сказал голос, — я говорю о тебе, не о ней. Я рассказываю каждому только его историю.

— Кто ты такой? — спросил Шаста.

— Я — это я, — сказал голос так, что задрожали камни. — Я — это я, — громко и ясно повторил он. — Я — это я, — прошептал он едва слышно, словно слова эти прошелестели в листве.

Шаста уже не боялся, что кто-то его съест, и не боялся, что кто-то — мертвый. Но он боялся — и радовался.

Туман стал серым, потом белым, потом сияющим. Где-то впереди запели птицы. Золотой свет падал сбоку на голову лошади. «Солнце встает», — подумал Шаста и, поглядев в сторону, увидел огромнейшего льва. Лошадь его не боялась, или не видела, хотя светился именно он, солнце еще не встало. Лев был очень страшный и невыразимо прекрасный.

Шаста жил до сих пор так далеко, что ни разу не слышал тархистанских толков о страшном демоне, который ходит по Нарнии в обличье льва. Тем более не слышал он правды об Аслане, великом Отце, Царе царей. Но взглянув на льва, он соскользнул на землю и поклонился ему. Он ничего не сказал и сказать не мог, и знал, что говорить не нужно.

Царь царей коснулся носом его лба. Шаста посмотрел на него, глаза их встретились. Тогда прозрачное сиянье воздуха и золотое сиянье льва слились воедино и ослепили Шасту, а когда он прозрел, на зеленом склоне, под синим небом, были только он и конь, да на деревьях пели птицы.

12. Шаста в Нарнии

«Снилось мне это или нет?» — думал Шаста, когда увидел на дороге глубокий след львиной лапы (это была правая лапа, передняя). Ему стало страшно при мысли о том, какой надо обладать силой, чтобы оставить столь огромный и глубокий след. Но тут же он заметил еще более удивительную вещь; след на глазах наполнялся водою, она переливалась через край, и резвый ручеек побежал вниз по склону, петляя по траве.

Шаста слез с коня, напился вволю, окунул в ручей лицо и побрызгал водой на голову. Вода была очень холодная и чистая, как стекло. Потом он встал с колен, вытряхивая воду из ушей, убрал со лба мокрые волосы и огляделся.

По-видимому, было очень рано. Солнце едва взошло; далеко внизу, справа, зеленел лес. Впереди и слева лежала страна, каких он до сих пор не видел: зеленые долины, редкие деревья, мерцанье серебристой реки. По ту сторону долины виднелись горы, невысокие, но совсем не похожие на те, которые он только что одолел. И тут он внезапно понял, что это за страна.

«Вон что! — подумал он. — Я перевалил через хребет, отделяющий Орландию от Нарнии. И ночью... Как мне повезло, однако! Нет, причем тут «повезло», это все он! Теперь я в Нарнии».

Шаста расседлал коня, который тут же принялся щипать траву.

— Ты очень плохой конь, — сказал Шаста, но тот и ухом не повел. Он тоже был о Шасте невысокого мнения.

«Ах, если бы я ел траву! — подумал Шаста. — В Анвард идти нельзя, он осажден. Надо спуститься в долину, может быть кто-нибудь меня накормит».

И он побежал вниз по холодной, мокрой траве. Добежав до рощи, он услышал низкий, глуховатый голос:

— Доброе утро, сосед.

Шаста огляделся и увидел небольшое существо, которое вылезло из-за деревьев. Нет, оно было небольшим для человека, а для ежа — просто огромным.

— Доброе утро, — отвечал он. — Я не сосед, я нездешний.

— Да? — сказал еж.

— Да, — ответил Шаста. — Вчера я был в Орландии, а еще раньше...

— Орландия — это далеко, — сказал еж. — Я там не бывал.

— Понимаешь, злые тархистанцы хотят взять Анвард, — сказал Шаста. — Надо сказать об этом вашему королю.

— Ну, что ты! — сказал еж. — Эти тархистанцы очень далеко, на краю света, за песчаным морем.

— Не так они далеко, — сказал Шаста — Что-то надо делать.

— Да, делать надо, — согласился еж. — Но сейчас я занят, иду спать. Здравствуй, сосед!

Слова эти относились к огромному желтоватому кролику, которому еж немедленно рассказал новость. Кролик согласился, что делать что-то надо, и так и пошло: каждые несколько минут то с ветки, то из норы появлялось какое-нибудь существо, пока наконец не собрался отрядец из пяти кроликов, белки, двух галок, козлоногого фавна и мыши, причем все они говорили одновременно, соглашаясь с ежом. В то золотое время, когда, победив Колдунью, Нарнией правил король Питер с братом и двумя сестрами, мелкие лесные твари жили так счастливо, что несколько распустились.

Вскоре пришли два существа поразумней: гном по имени Даффл и прекрасный олень с такими тонкими, красивыми ногами, что их, казалось, можно переломить двумя пальцами.

— Клянусь Асланом! — проревел гном, услышав новость. — Что же мы стоим и болтаем? Враг в Орландии! Скорее в Кэр-Паравел! Нарния поможет доброму королю Луму.

— Ф-фух! — сказал еж, — Король Питер не в Кэр-Паравеле, он на севере, где великаны. Кстати о великанах, я вспомнил...

— Кто же туда побежит? — перебил его Даффл. — Я не умею быстро бегать.

— А я умею, — сказал олень. — Что передать? Сколько там тархистанцев?

— Двести, — едва успел ответить Шаста, а олень уже несся стрелой к Кэр-Паравелу.

— Куда он спешит? — сказал кролик. — Короля Питера нету...

— Королева Люси в замке, — ответил гном. — Человечек, что это с тобой? Ты совсем бледный. Когда ты ел в последний раз?

— Вчера утром, — сказал Шаста.

Гном сразу же обнял его коротенькой рукой.

— Идем, идем, — сказал он. — Ах, друзья мои, как стыдно! Идем, сейчас мы тебя накормим. А то стоим, болтаем...

Даффл быстро повел путника в самую чащу маленького леса. Шаста не мог пройти и нескольких шагов, ноги дрожали, но тут они вышли на лужайку. Там стоял домик, из трубы шел дым, дверь была открыта. Даффл крикнул:

— Братцы, а у нас гость!

В тот же миг Шаста почуял дивный запах, неведомый ему, но ведомый нам с вами — запах яичницы с ветчиной и жарящихся грибов.

— Смотри, не ушибись, — предупредил гном, но поздно -Шаста уже стукнулся головой о притолоку. — Теперь садись к столу. Он низковат, но и стул маленький. Вот так. — Перед Шастой поставили миску овсянки и кружку сливок. Он еще не доел кашу, а братья Даффла, Роджин и Брикл, уже несли сковороду с яичницей, грибы и дымящийся кофейник.

Шаста в жизни не ел и не пил ничего подобного. Он даже не знал, что за ноздреватые прямоугольники лежат в особой корзинке, и почему карлики покрывают их чем-то мягким и желтым (в Тархистане есть только оливковое масло).

Домик был совсем другой, чем темная, пропахшая рыбой хижина или роскошный дворец в Ташбаане. Все правилось ему — и низкий потолок, и деревянная мебель, и часы с кукушкой, и букет полевых цветов, и скатерть в красную клетку, и белые занавески. Одно было плохо: посуда оказалась для него слишком маленькой; но справились и с этим — и миску его, и чашку наполняли много раз, приговаривая: «Кофейку?», «Грибочков?», «Может, еще яичницы?» Когда пришла пора мыть посуду, они бросили жребий. Роджин остался убирать; Даффл и Брикл вышли из домика, сели на скамейку и с облегчением вздохнув, закурили трубки. Роса уже высохла, солнце припекало. Если бы не ветерок, было бы жарко.

— Чужеземец, — сказал Даффл, — смотри, вот наша Нарния. Отсюда видно все до южной границы, и мы этим очень гордимся. По правую руку — Западные горы. Именно там — Каменный Стол. За ними...

Однако тут он услышал легкий храп — сытый и усталый Шаста заснул. Добрые гномы стали делать друг другу знаки, и так шептались, кивали и суетились, что он бы проснулся, если бы мог.

Однако, к ужину он проснулся, поел и лег на удобную постель, которую соорудили для него на полу из вереска, ибо в их деревянные кроватки он бы не влез. Ему даже сны не снились, а утром лесок огласили звуки труб. Гномы и Шаста выбежали из домика. Трубы затрубили снова — не грозные, как в Ташбаане, и не веселые, как в Орландии, а чистые, звонкие и смелые. Вскоре зацокали копыта, и из лесу выехал отряд.

Первым ехал лорд Перидан на гнедом коне и в руке у него было знамя — алый лев на зеленом поле. Шаста сразу узнал этого льва. За ним следовали король Эдмунд и светловолосая девушка с очень веселым лицом; на плече у нее был лук, на голове — шлем, у пояса — колчан, полный стрел. («Королева Люси», — прошептал Даффл). Дальше, на пони, ехал принц Корин, а потом — и весь отряд, в котором, кроме людей и говорящих коней, были говорящие псы, кентавры, медведи и шестеро великанов. Да, в Нарнии есть и добрые великаны, только их меньше, чем злых. Шаста понял, что они — не враги, но смотреть на них не решился, тут надо привыкнуть.

Поравнявшись с домиком (гномы стали кланяться), король крикнул:

— Друзья, не пора ли нам отдохнуть и подкрепиться?

Все шумно спешились, а принц Корин стрелою кинулся к Шасте и обнял его.

— Вот здорово! — ликовал он. — Ты здесь! А мы только высадились в Паравеле, сразу подбежал Черво, олень, и все нам рассказал. Как ты думаешь...

— Не представишь ли ты нам своего друга? — спросил король Эдмунд.

— Вы не помните, ваше величество? — спросил Корин. — Это его вы приняли за меня в Ташбаане.

— Как они похожи! — вскричала королева. — Чудеса, просто близнецы!

— Ваше величество, — сказал Шаста, — я вас не предал, вы не думайте. Что поделаешь, я все слышал. Но никому не сказал!

— Я знаю, что ты нас не предал, друг, — сказал король Эдмунд, и положил ему руку на голову. — А вообще-то, не слушай то, что не предназначено для твоих ушей. Постарайся уж!

Тут начался звон и шум — ведь все были в кольчугах — и Шаста минут на пять потерял из виду и Корина, и Эдмунда, и Люси. Но принц был не из тех, кого можно не заметить, и вскоре раздался громкий голос.

— Ну, что это, клянусь Львом?! — говорил король. — С тобой, принц, больше хлопот, чем со всем войском.

Шаста пробился через толпу и увидел, что король разгневан, Корин немножко смущен, а незнакомый гном сидит на земле и чуть не плачет. Два фавна помогали ему снять кольчугу.

— Ах, было бы у меня то лекарство! — говорила королева Люси. — Король Питер строго-настрого запретил мне брать его в сраженья.

А случилось вот что. Когда Корин поговорил с Шастой, его взял за локоть гном Торн.

— В чем дело? — спросил Корин.

— Ваше высочество, — сказал гном, отводя его в сторонку. — Надеюсь, к ночи мы прибудем в замок вашего отца. Возможно, тогда и будет битва.

— Знаю, сказал Корин. — Вот здорово!

— Это дело вкуса, — сказал гном, — но король Эдмунд наказал мне, чтобы я не пускал ваше высочество в битву. Вы можете смотреть, и на том спасибо, в ваши-то годы!

— Какая чепуха! — вскричал Корин. — Конечно, я буду сражаться! Королева Люси будет с лучниками, а я...

— Ее величество вольны решать сами, — сказал Торн, — но вас его величество поручил мне. Дайте мне слово, что ваш пони не отойдет от моего, или, по приказу короля, нас обоих свяжут.

— Да я им!.. — вскричал Корин.

— Хотел бы я на это поглядеть, — сказал Торн.

Такой мальчик, как Корин, вынести этого не мог. Корин был выше, Торн — крепче и старше, и неизвестно, чем кончилась бы драка, но она и не началась — гном поскользнулся (вот почему не стоит драться на склоне), упал ничком и сильно ушиб ногу — так сильно, что выбыл из строя недели на две.

— Смотри, принц, что ты натворил! — сказал король Эдмунд.

— Один из лучших наших воинов выбыл из строя.

— Я его заменю, сир, — отвечал Корин.

— Ты храбр, — сказал король, — но в битве мальчик может нанести урон только своим.

Тут короля кто-то позвал, а Корин, очень учтиво попросив прощения у гнома, зашептал Шасте на ухо:

— Скорее, садись на его пони, бери его щит!

— Зачем? — спросил Шаста.

— Да чтобы сражаться вместе со мной! — воскликнул Корин.

— Ты что, не хочешь?

— А, да, конечно... — растерянно сказал Шаста. Корин, тем временем, уже натягивал на него кольчугу (с гнома ее сняли, прежде чем внести его в домик) и говорил:

— Так. Через голову. Теперь меч. Поедем в хвосте, тихо, как мыши. Когда начнется сраженье, всем будет не до нас.

 

13. Битва

 Часам к одиннадцати отряд двинулся к западу (горы были от него слева). Корин и Шаста ехали сзади, прямо за великанами. Люси, Эдмунд и Перидан были заняты предстоящей битвой, и хотя Люси спросила: «А где этот дурацкий принц?», Эдмунд ответил: «Впереди его нет, и то спасибо».

Шаста тем временем рассказывал принцу, что научился ездить верхом у коня, и не умеет пользоваться уздечкой. Корин показал ему, потом — описал, как отплывали из Ташбаана.

— Где королева Сьюзен? — спросил Шаста.

— В Кэр-Паравеле, — ответил Корин. — Люси у нас — не хуже мужчины, ну, не хуже мальчика. А Сьюзен больше похожа на взрослую. Правда, она здорово стреляет из лука.

Тропа стала уже, и справа открылась пропасть. Теперь они ехали гуськом, по одному. «А я тут ехал, — подумал Шаста, и вздрогнул. — Вот почему лев был по левую руку. Он шел между мной и пропастью».

Тропа свернула влево, к югу, по сторонам теперь стоял густой лес. Отряд поднимался все выше, Если бы здесь была поляна, вид открывался бы прекрасный, а так — иногда над деревьями мелькали скалы, в небе летали орлы.

— Чуют добычу, — сказал Корин.

Шасте это не понравилось.

Когда одолели перевал и спустились пониже, и лес стал пореже, перед ними открылась Орландия в голубой дымке, а за нею, вдалеке — желтая полоска пустыни. Отряд — который мы можем назвать и войском — остановился ненадолго, и Шаста только теперь увидел, сколько в нем говорящих зверей, большей частью похожих на огромных кошек. Они расположились слева, великаны — справа. Шаста обратил внимание, что они все время несли на спине, а сейчас надели огромные сапоги, высокие, до самых колен. Потом они положили на плечи тяжелые дубинки, и вернулись на свое место. В арьергарде были лучники, среди них — королева Люси. Стоял звон — все рыцари надевали шлемы, обнажали мечи, поправляли кольчуги, сбросив плащи на землю. Никто не разговаривал. Это было очень торжественно и страшно, и Шаста подумал:

«Ну, я влип... «. Издалека донеслись какие-то тяжкие удары.

— Таран, — сказал принц. — Таранят ворота. Теперь даже Корин казался серьезным.

— Почему король Эдмунд так тянет? — проговорил он. — Поскорей бы уже! И холодно...

Шаста кивнул, надеясь, что по нему не видно, как он испуган.

И тут пропела труба! Отряд тронулся рысью, и очень скоро показался небольшой замок со множеством башен. Ворота были закрыты, мост поднят. Над стенами, словно белые точки, виднелись лица орландцев. Человек пятьдесят били стену большим бревном. Завидев отряд, они мгновенно вскочили в седла (клеветать не буду, тархистанцы прекрасно обучены).

Нарнийцы понеслись вскачь. Все выхватили мечи, все прикрылись щитами, все сжали зубы, все помолились Льву. Два воинства сближались. Шаста себя не помнил от страха: но вдруг подумал: «Если струсишь теперь, будешь трусить всю жизнь».

Когда отряды встретились, он перестал понимать что бы то ни было.

Все смешалось, стоял страшный грохот. Меч у него очень скоро выбили. Он выпустил из рук уздечку. Увидев, что в него летит копье, он наклонился вбок и соскользнул с коня, и ударился о чей-то доспех, и... Но мы расскажем не о том, что видел он, а о том, что видел в пруду отшельник, рядом с которым стояли лошади и Аравита.

Именно в этом пруду он видел, как в зеркале, что творится много южнее Ташбаана, какие корабли входят в Алую Гавань на далеких островах, какие разбойники или звери рыщут в лесах Тельмара. Сегодня он от пруда не отходил, даже не ел, ибо знал, что происходит в Орландии. Аравита и лошади тоже смотрели. Они понимали, что пруд волшебный — в нем отражались не деревья, и не облака, а странные, туманные картины. Отшельник видел лучше, четче, и рассказывал им. Незадолго до того, как Шаста начал свою первую битву, он сказал так:

— Я вижу орла... двух орлов... трех... над Вершиной Бурь. Самый большой из них — самый старый из всех здешних орлов. Они чуют битву. А, вот почему люди Рабадаша так трудились весь день!.. Они тащат огромное дерево. Вчерашняя неудача чему-то их да научила. Лучше бы им сделать лестницы, но это долго, а Рабадаш нетерпелив. Какой, однако, глупец!.. Он должен был вчера уйти подобру-поздорову. Не удалась атака — и все, ведь он мог рассчитывать только на внезапность. Нацелили бревно... Орландцы осыпают их стрелами... Они закрывают головы щитом... Рабадаш что-то кричит. Рядом с ним его приближенные. Вот — Корадин из Тормунга, вот Азрох, Кламаш, Илгамут, и какой-то тархан с красной бородой...

— Мой хозяин! — вскричал Игого. — Клянусь Львом, это Анрадин.

— Тише!.. — сказала Аравита.

— Таранят ворота. Ну и грохот, я думаю! Таранят... еще... еще... ни одни ворота не выдержат. Кто же это скачет с горы? Спугнули орлов... Сколько воинов! А. вижу, знамя с алым львом! Это Нарния. Вот и король Эдмунд. И королева Люси, и лучники... и коты!

— Коты? — переспросила Аравита.

— Да, боевые коты. Леопарды, барсы; пантеры. Они сейчас нападут на коней... Так! Тархистанские кони мечутся. Коты вцепились в них. Рабадаш посылает в бой еще сотню всадников. Между отрядами сто ярдов... пятьдесят... Вот король Эдмунд, вот лорд Перидан... И какие-то дети... Как же это король разрешил им сражаться? Десять ярдов... Встретились. Великаны творят чудеса... один упал... В середине ничего не разберешь, слева яснее. Вот опять эти мальчики... Аслане милостивый! Это принц Корин и ваш друг Шаста. Они похожи, как две капли воды. Корин сражается, как истинный рыцарь. Он убил тархистанца. Теперь я вижу и середину... Король и царевич вот-вот встретятся... Нет, их разделили...

— А как там Шаста? — спросил Аравита.

— О, бедный, глупый, храбрый мальчик! — воскликнул старец. — Он ничего не умеет. Он не знает, что делать со щитом. А уж с мечом... Нет, вспомнил! Размахивает во все стороны... чуть не отрубил голову своей лошадке... Ну, меч выбили. Как же его пустили в битву!? Он и пяти минут не продержится. Ах, ты, дурак! Упал.

— Убит? — спросили все трое сразу.

— Не знаю, — отвечал отшельник. — Коты свое дело сделали. Коней у тархистанцев теперь нет — кто погиб, кто убежал. А коты опять бросаются в бой! Они прыгнули на спину этим, с тараном. Таран лежит на земле... Ах, хорошо! Ворота открываются, сейчас выйдут орландцы. Вот и король Лум! Слева от него — Дар, справа — Дарин. За ними Тарн и Зар, и Коль, и брат его Колин. Десять... двадцать... тридцать рыцарей. Тархистанцы кинулись на них. Король Эдмунд бьется на славу. Отрубил Корадину голову... Тархистанцы бросают оружие, бегут в лес... А вот этим бежать некуда — слева коты, справа великаны, сзади Лум, твой тархан упал... Лум и Азрох бьются врукопашную... Лум побеждает... так, так... победил. Азрох — на земле. О, Эдмунд упал! Нет, поднялся. Бьется с Рабадашем в воротах замка. Тархистанцы сдаются, Дарин убил Илгамута. Не вижу, что с Рабадашем. Наверное, убит. Кламаш и Эдмунд дерутся, но битва кончилась. Кламаш сдался. Ну, теперь все.

Как раз в эту минуту Шаста приподнялся и сел. Он ударился не очень сильно, но лежал тихо, и лошади его не рас— топтали, ибо они, как это ни странно, ступают осторожно даже в битве. Итак, он приподнялся и, как ни мало он понимал, догадался, что битва кончилась, а победили Орландия и Нарния. Ворота стояли широко открытыми, тархистанцы — их осталось немного — явно были пленными, король Эдмунд и король Лум пожимали друг другу руки поверх упавшего тарана. Лорды взволнованно и радостно беседовали о чем-то; и вдруг все засмеялись.

Шаста вскочил, хотя рука у него сильно болела, и побежал посмотреть, чему они смеются. Увидел он нечто весьма странное: царевич Рабадаш висел на стене замка, яростно дрыгая ногами. Кольчуга закрывала ему половину лица, и, казалось, что он с трудом надевает тесную рубаху. На самом деле случилось вот что: в самый разгар битвы один из великанов наступил на Рабадаша, но не раздавил его (к чему стремился), а разорвал кольчугу шипами своего сапога. Таким образом, когда Рабадаш встретился с Эдмундом в воротах, на спине в кольчуге у злосчастного царевича была дыра. Эдмунд теснил его к стене, он вспрыгнул на нее, чтобы поразить врага сверху. Рабадашу казалось, что он грозен и велик; казалось это и другим — но лишь одно мгновение. Он крикнул: «Таш разит метко!», тут же отпрыгнул в сторону, испугавшись летящих в него стрел, и повис на крюке, который за много лет до того вбили в стену, чтобы привязывать лошадей. Теперь он болтался, словно белье, которое вывесили сушиться.

— Вели снять меня, Эдмунд! — ревел Рабадаш. — Сразись со мной, как мужчина и король, а если ты слишком труслив, вели меня прикончить!

Король Эдмунд шагнул к стене, чтобы снять его, но король Лум встал между ними.

— Разрешите, ваше величество, — сказал Лум Эдмунду и обратился к Рабадашу. — Если бы вы, ваше высочество, бросили этот вызов неделю тому назад, ни в Нарнии, ни в Орландии не отказался бы никто, от короля Питера до говорящей мыши. Но вы доказали, что вам неведомы законы чести, и рыцарь не может скрестить с вами меч. Друзья мои, снимите его, свяжите, и унесите в замок.

Не буду описывать, как бранился, кричал и даже плакал царевич Рабадаш. Он не боялся пытки, но боялся смеха. До сих пор ни один человек не смеялся над ним.

Корин тем временем подтащил к королю Луму упирающегося Шасту и сказал:

— Вот и он, отец.

— А, и ты здесь? — сказал король принцу Корину. — Кто тебе разрешил сражаться? Ну, что за сын у меня? — Но все, в том числе Корин, восприняли эти слова скорее как похвалу, чем как жалобу.

— Не браните его, государь, — сказал лорд Дарин. — Он просто похож на вас. Да вы и сами бы огорчились, если бы он...

— Ладно, ладно, — проворчал Лум, — на сей раз прощаю. А теперь...

И тут, к вящему удивлению Шасты, король Лум склонился к нему, крепко, по-медвежьи обнял, расцеловал, и поставил рядом с Корином.

— Смотрите, друзья мои! — крикнул он своим рыцарям. — Кто из вас еще сомневается?

Но Шаста и теперь не понимал, почему все так пристально смотрят на них и так радостно кричат:

— Да здравствует наследный принц!

 

14. О том, как Игого стал умнее

Теперь мы должны вернуться к лошадям и Аравите. Отшельник сказал им, что Шаста жив и даже не очень серьезно ранен, ибо он поднялся, а король Лум с необычайной радостью обнял его. Но отшельник только видел, он ничего не слышал, и потому не мог знать, о чем говорили у замка.

Наутро лошади и Аравита заспорили о том, что делать дальше.

— Я больше не могу, — сказала Уинни. — Я растолстела, как домашняя лошадка, все время ем и не двигаюсь. Идемте в Нарнию.

— Только не сейчас, госпожа моя, — отвечал Игого. — Спешить никогда не стоит.

— Самое главное, — сказала Аравита, — попросить прощения у Шасты.

— Вот именно! — обрадовался Игого. — Я как раз хотел это Сказать.

— Ну, конечно, — поддержала Уинни. — А он в Анварде. Это ведь по дороге. Почему бы нам не выйти сейчас? Мы же шли из Тархистана в Нарнию!

— Да... — медленно проговорила Аравита, думая о том, что же она будет делать в чужой стране.

— Конечно, конечно, — сказал Игого. — А все-таки спешить нам некуда, если вы меня понимаете.

— Я не понимаю, — сказала Уинни.

— Как бы это объяснить? — замялся конь. — Когда возвращаешься на родину... в общество... в лучшее общество... надо бы поприличней выглядеть...

— Ах, это из-за хвоста! — воскликнула Уинни. — Ты хочешь, чтобы он отрос. Честное слово, ты тщеславен, как та ташбаанская тархина.

— И глуп, — прибавила Аравита.

— Лев свидетель, это не так! — вскричал Игого. — Просто я уважаю и себя, и своих собратьев.

— Скажи, Игого, — спросила Аравита, — почему ты часто поминаешь льва? Я думала, ты их не любишь.

— Да, не люблю, — отвечал Игого. — Но поминаю я не каких-то львов, а самого Аслана, освободившего Нарнию от злой Колдуньи. Здесь все так клянутся.

— А он лев? — спросила Аравита.

— Конечно, нет, — возмутился Игого.

— В Ташбаане говорят, что лев, — сказала Аравита. — Но если он не лев, почему ты зовешь его львом?

— Тебе еще этого не понять, — сказал Игого. — Да и сам я был жеребенком, когда покинул Нарнию, и не совсем хорошо это понимаю.

Говоря так, Игого стоял задом к зеленой стене, а Уинни и Аравита стояли к ней (значит — и к нему) лицом. Для пущей важности он прикрыл глаза и не заметил, как изменились вдруг и девочка, и лошадь. Они просто окаменели и разинули рот, ибо на стене появился преогромный ослепительно-золотистый лев. Мягко спрыгнув на траву, лев стал приближаться сзади к коню, беззвучно ступая. Уинни и Аравита не могли издать ни звука от ужаса и удивления.

— Несомненно, — говорил Игого, — называя его львом, хотят сказать, что он силен, как лев, или жесток, как лев, — конечно, со своими врагами. Даже в твои годы, Аравита, можно понять, как нелепо считать его настоящим львом. Более того, это непочтительно. Если бы он был львом, он был бы животным, как мы. — Игого засмеялся. — У него были бы четыре лапы, и хвост, и усы... Ой-ой-ой-ой!

Дело в том, что при слове «усы» один ус Аслана коснулся его уха. Игого отскочил в сторону и обернулся. Примерно с секунду все четверо стояли неподвижно. Потом Уинни робкой рысью подбежала ко льву.

— Дорогая моя дочь, — сказал Аслан, касаясь носом ее бархатистой морды. — Я знал, что тебя мне ждать недолго. Радуйся.

Он поднял голову и заговорил громче.

— А ты, Игого, — сказал он, — ты, бедный и гордый конь, подойди ближе. Потрогай меня. Понюхай. Вот мои лапы, вот хвост, вот усы. Я, как и ты, — животное.

— Аслан, — проговорил Игого, — мне кажется, я глуп.

— Счастлив тот зверь, — отвечал Аслан, — который понял это в молодости. И человек тоже. Подойди, дочь моя Аравита. Я втянул когти, не бойся. На сей раз я не поцарапаю тебя.

— На сей раз?.. — испуганно повторила Аравита.

— Это я тебя ударил, — сказал Аслан. — Только меня ты и встречала, больше львов не было. Да, поцарапал тебя я. А знаешь, почему?

— Нет, господин мой, — сказала она.

— Я нанес тебе ровно столько ран, сколько мачеха твоя нанесла бедной девочке, которую ты напоила сонным зельем. Ты должна была узнать, что испытала твоя раба.

— Скажи мне, пожалуйста... — начала Аравита и замолкла.

— Говори, дорогая дочь, — сказал Аслан.

— Ей больше ничего из-за меня не будет?

— Я рассказываю каждому только его историю, — отвечал лев.

Потом он встряхнул головой и заговорил громче.

— Радуйтесь, дети мои, — сказал он. — Скоро мы встретимся снова. Но раньше к вам придет другой.

Одним прыжком он взлетел на стену и исчез за нею.

Как это ни странно, все долго молчали, медленно гуляя по зеленой траве. Примерно через полчаса отшельник позвал лошадей к заднему крыльцу, он хотел их покормить. Они ушли, и тут Аравита услышала звуки труб у ворот.

— Кто там? — спросила она, и голос возвестил:

— Его королевское высочество принц Кор Орландский. Аравита открыла ворота и посторонилась.

Вошли два воина с алебардами и стали справа и слева. Потом вошел герольд, потом трубач.

— Его королевское высочество принц Кор Орландский просит аудиенции у высокородной Аравиты, — сказал герольд, и они с трубачом отошли в сторону, и склонились в поклоне, и солдаты подняли свои алебарды, и вошел принц. Тогда все, кроме него, вышли обратно, за ворота, и закрыли их.

Принц поклонился (довольно неуклюже для столь высокой особы), Аравита склонилась перед ним (очень изящно, хотя и на тархистанский манер), а потом на него посмотрела.

Он был мальчик как мальчик, без шляпы и без короны, только очень тонкий золотой обруч охватывал его голову. Сквозь короткую белую тунику не толще носового платка пламенел алый камзол. Левая рука, лежавшая на эфесе шпаги, была перевязана.

Только взглянув на него дважды, Аравита вскрикнула:

— Ой, да это Шаста!

Шаста сильно покраснел и быстро заговорил:

— Ты не думай, я не хотел перед тобой выставляться!.. У меня нет другой одежды, прежнюю сожгли, а отец сказал...

— Отец? — переспросила Аравита.

— Король Лум, — объяснил Шаста. — Я мог бы и раньше догадаться. Понимаешь, мы с Корином близнецы. Да, я не Шаста, а Кор!

— Очень красивое имя, — сказала Аравита.

— У нас в Орландии, — продолжал Кор (теперь мы будем звать его только так), — близнецов называют Дар и Дарин. Коль и Колин, и тому подобное.

— Шаста... то есть, Кор, — перебила его Аравита, — дай мне сказать. Мне очень стыдно, что я тебя обижала. Но я изменилась еще до того, как узнала, что ты принц. Честное слово! Я изменилась, когда ты вернулся, чтобы спасти нас от льва.

— Он не собирался вас убивать, — сказал Кор.

— Я знаю, — кивнула Аравита, и оба помолчали, поняв, что и он, и она беседовали с Асланом.

Наконец Аравита вспомнила, что у Кора перевязана рука.

— Ах, я и забыла! — воскликнула она. — Ты был в бою. Ты ранен?

— Так, царапина, — сказал Кор с той самой интонацией, с какой говорят вельможи, но тут же фыркнул: — Да нет, это не рана, это ссадина.

— А все-таки ты сражался, — сказала Аравита. — Наверное, это очень интересно.

— Битва совсем не такая, как я думал, — сказал Кор.

— Ах, Ша... нет, Кор! Расскажи мне, как король узнал, что ты — это ты.

— Давай присядем, — сказал Кор. — Это быстро не расскажешь. Кстати, отец у меня — лучше некуда. Я бы любил его точно также... почти также, если бы он не был королем. Конечно, меня будут учить и все прочее, но ничего, потерплю. А история моя такая: мы с Корином близнецы. Когда нам исполнилась неделя, нас повезли к старому доброму кентавру — благословить, или что-то в этом роде. Он был пророк, кентавры часто бывают пророками. Ты их не видела? Ну и дяди! Честно, я их немножко боюсь. Тут ко многому надо привыкнуть...

— Да, — согласилась Аравита, — ну, рассказывай, рассказывай!

— Так вот, когда ему нас показали, он взглянул на меня и сказал: «Этот мальчик спасет Орландию от великой опасности». Его услышал один придворный, лорд Бар, который раньше был у отца лордом-канцлером и сделал что-то плохое (не знаю, в чем там дело), и отец его разжаловал. Придворным оставил, а канцлером — нет. Вообще, он был очень плохой — потом оказалось, что он за деньги посылал всякие сведения в Ташбаан. Так вот, он услышал, что я спасу страну, и решил меня уничтожить. Он похитил меня — не знаю, как — и вышел в море на корабле. Отец погнался за ним, нагнал на седьмой день, и у них был морской бой, с десяти часов утра до самой ночи. Этого Бара убили, но он успел спустить на воду шлюпку, посадив туда одного рыцаря и меня. Лодка эта пропала. На самом деле Аслан пригнал ее к берегу, туда, где жил Аршиш. Хотел бы я знать, как звали того рыцаря! Он меня кормил, а сам умер от голода.

— Аслан сказал бы, что ты должен знать только о себе, — заметила Аравита.

— Да, я забыл, — сказал Кор.

— Интересно, — продолжала она, — как ты спасешь Орландию.

— Я уже спас, — застенчиво ответил Кор.

Аравита всплеснула руками.

— Ах, конечно! Какая же я глупая! Рабадаш уничтожил бы ее, если бы не ты. Где же ты будешь теперь жить? В Анварде?

— Ой! — сказал Кор. — Я чуть не забыл, зачем пришел к тебе. Отец хочет, чтобы ты жила с нами. У нас при дворе (они говорят, что это двор, не знаю уж — почему). Так вот, у нас нет хозяйки с той поры, как умерла моя мать. Пожалуйста, согласись. Тебе понравится отец... и Корин. Они не такие, как я, они воспитанные...

— Прекрати! — воскликнула Аравита. — Конечно, я соглашаюсь.

— Тогда пойдем к лошадям, — сказал Кор.

Подойдя к ним, Кор обнял Игого и Уинни, и все рассказал им, а потом все четверо простились с отшельником, пообещав не забывать его. Дети не сели в седла — Кор объяснил, что ни в Орландии, ни в Нарнии никто не ездит верхом на говорящей лошади, разве что в бою.

Услышав это, бедный конь вспомнил снова, как мало он знает о здешних обычаях и как много ошибок может сделать.

Уинни предалась сладостным мечтам, а он становился мрачнее и беспокойней с каждым шагом, — Ну что ты, — говорил ему Кор. — Подумай, каково мне. Меня будут воспитывать, будут учить — и грамоте, и танцам, и музыке, и геральдике, а ты знай скачи по холмам, сколько хочешь, — В том-то и дело, — сказал Игого. — Скачут ли говорящие лошади? А главное — катаются ли они по земле?

— Как бы то ни было, я кататься буду, — сказала Уинни, — думаю, они и внимания не обратят.

— Замок еще далеко? — спросил конь у принца.

— За тем холмом, — отвечал Кор.

— Тогда я покатаюсь, — сказал Игого, — хотя бы в последний раз!

Катался он минут пять, потом угрюмо сказал:

— Что же, пойдем. Веди нас, Кор Орландский.

Но вид у него был такой, словно он везет погребальную колесницу, а не возвращается домой, к свободе, после долгого плена.

15. Рабадаш вислоухий

Когда они, наконец, вышли из-под деревьев, то увидели зеленый луг, прикрытый с севера лесистой грядою, и королевский замок, очень старый, сложенный из темно-розового камня.

Король уже шел им навстречу по высокой траве. Аравита совсем не так представляла себе королей — на нем был потертый камзол, ибо он только что обходил своих псов и едва успел вымыть руки. Но поклонился он с такой учтивостью и с таким величием, каких она не видела в Ташбаане.

— Добро пожаловать, маленькая госпожа, — сказал он. — Если бы моя дорогая королева была жива, тебе было бы здесь лучше, но мы сделаем для тебя все, что можем. Сын мой Кор рассказал мне о твоих злоключениях и о твоем мужестве.

— Это он был мужественным, государь, — отвечала Аравита.

— Он кинулся на льва, чтобы спасти нас с Уинни, Король просиял.

— Вот как? — воскликнул он. — Этого я не слышал. Аравита все рассказала, а Кор, который очень хотел, чтобы отец узнал об этом, совсем не так радовался, как думал прежде. Скорее ему было неловко. Зато отец очень радовался, и много раз пересказывал придворным подвиг своего сына, отчего принц совсем уж смутился.

С Игого и Уинни король был учтив, как с Аравитой, и долго с ними беседовал. Лошади отвечали нескладно — они еще не привыкли говорить со взрослыми людьми. К их облегчению, из замка вышла королева Люси, и король сказал Аравите:

— Дорогая моя, вот наш большой друг, королева Нарнии. Не пойдешь ли ты с нею отдохнуть?

Люси поцеловала Аравиту, и они сразу полюбили друг друга, и ушли в замок, беседуя о том, о чем беседуют девочки.

Завтрак подали на террасе (то были холодная дичь, пирог, вино и сыр), и, когда все еще ели, король Лум нахмурился и сказал:

— Ох-хо-хо! Нам надо что-то сделать с беднягой Рабадашем.

Люси сидела по правую руку от короля, Аравита — по левую. Во главе стола сидел король Эдмунд, напротив него лорды — Дарий, Дар, Перидан; Корин и Кор сидели напротив дам и короля Лума.

— Отрубите ему голову, ваше величество, — сказал Перидан.

— Кто он, как не убийца?

— Спору нет, он негодяй, — сказал Эдмунд. — Но и негодяй может исправиться. Я знал такой случай, — и он задумался.

— Если мы убьем Рабадаша, на нас нападет Тисрок, — сказал Дарин.

— Ну что ты! — сказал король Орландии. — Сила его в том.

что у него огромное войско, а огромному войску не перейти пустыню. Я не люблю убивать беззащитных. В бою — дело другое, но так, хладнокровно...

— Возьмите с него слово, что он больше не будет, — сказала Люси. — Может быть, он его и сдержит.

— Скорей уж обезьяна его сдержит, — сказал Эдмунд. Дай-то Лев, чтобы он его нарушил в таком месте, где возможен честный бой.

— Попробуем, — сказал король Лум. — Приведите пленника, друзья мои.

Рабадаша привели. Выглядел он так, словно его морили голодом, тогда как на самом деле он не притронулся за эти сутки ни к пище, ни к питью от злости и ярости. И комната у него была хорошая.

— Вы знаете сами, ваше высочество, — сказал король, — что и по справедливости, и по закону мы вправе лишить вас жизни. Однако, снисходя к вашей молодости, а также к тому, что вы выросли, не ведая ни милости, ни чести, среди рабов и тиранов, мы решили отпустить вас на следующих условиях: во-первых...

— Нечестивый пес! — вскричал Рабадаш. — Легко болтать со связанным пленником! Дай мне меч, и я тебе покажу, каковы мои условия!

Мужчины вскочили, а Корин крикнул:

— Отец! Разреши, я его побью!

— Друзья мои, успокойтесь, — сказал король Лум. — Сядь. Корин, или я тебя выгоню из-за стола. Итак, ваше высочество, условия мои...

— Я не обсуждаю ничего с дикарями и чародеями! — вскричал Рабадаш. — Если вы оскорбите меня, отец мой Тисрок потопит ваши страны в крови. Убейте — и костры, казни, пытки тысячу лет не забудут в этих землях. Берегитесь! Богиня Таш разит метко...

— Куда же она смотрела, когда ты висел на крюке? — спросил Корин.

— Стыдись! — сказал король. — Не дерзи тем, кто слабее тебя. Тем, кто сильнее... как хочешь.

— Ах, Рабадаш! — вздохнула Люси. — Какой же ты глупый!.. Не успела она кончить этой фразы, как — к удивлению Кора — отец его, дамы и двое мужчин встали, молча глядя на что-то». Встал и он. А между столом и пленником, мягко ступая, прошел огромный Лев.

— Рабадаш, — сказал Аслан, — поспеши. Судьба твоя еще не решена. Забудь о своей гордыне — чем тебе гордиться? И о злобе — кто обидел тебя? Прими по собственной воле милость добрых людей.

Рабадаш выкатил глаза, жутко ухмыльнулся и (что совсем нетрудно) зашевелил ушами. На тархистанцев все это действовало безотказно, самые смелые просто тряслись, а кто послабей — падал в обморок. Он не знал, однако, что дело тут было не столько в самих гримасах, сколько в том, что по его слову вас немедленно сварили бы живьем в кипящем масле. Здесь же эффекта не было; только сердобольная Люси испугалась, что ему плохо.

— Прочь! — закричал Рабадаш. — Я тебя знаю! Ты — гнусный демон, мерзкий северный бес, враг богов. Узнай, низменный призрак, что я — потомок великой богини, Таш-неумолимой! Она разит метко, и... Проклятье ее — на тебе. Тебя поразит молния... искусают скорпионы... здешние горы обратятся в прах...

— Тише, Рабадаш, — кротко сказал Лев. — Судьба твоя вот-вот свершится, она — у дверей, она их сейчас откроет.

— Пускай! — кричал Рабадаш. — Пускай упадут небеса! Пускай разверзнется земля! Пускай кровь зальет эти страны, огонь сожжет их! Я не сдамся, пока не притащу в свой дворец за косы эту дочь гнусных псов, эту...

— Час пробил, — сказал Лев; и Рабадаш, к своему ужасу, увидел, что все смеются.

Удержаться от смеха было трудно, ибо уши у пленника (он все еще шевелил ими) стали расти и покрываться серой шерсткой. Пока все думали, где же они видели такие уши, у него уже были копыта и на ногах, и на руках, а вскоре появился и хвост. Глаза стали больше, лицо — уже, оно как бы все превратилось в нос. Он опустился на четвереньки, одежда исчезла, а смешней (и страшнее) всего было, что последним он утратил дар слова, и успел отчаянно прокричать:

— Только не в осла! Хоть в коня... в коня-а-э-а-ио-о-о!

— Слушай меня, Рабадаш, — сказал Аслан. — Справедливость смягчится милостью. Ты не всегда будешь ослом.

Осел задвигал ушами, и все, как ни старались, захохотали снова.

— Ты поминал богиню Таш, — продолжал Аслан. — В ее храме ты обретешь человеческий облик. На осеннем празднике, в этом году, ты встанешь пред ее алтарем, и, при всем народе, с тебя спадет ослиное обличье. Но если ты когда-нибудь удалишься от этого храма больше, чем на десять миль, ты опять станешь ослом, уже навсегда.

Сказав это, Аслан тихо ушел. Все как бы очнулись, но сиянье зелени, и свежесть воздуха, и радость в сердце доказывали, что это не был сон. Кроме того, осел стоял перед ними.

Король Лум был очень добрым, и, увидев врага в столь плачевном положении, сразу забыл свой гнев.

— Ваше высочество, — сказал он. — Мне очень жаль, что дошло до этого. Вы сами знаете, что мы тут ни при чем. Не сомневайтесь, мы переправим вас в Ташбаан, чтобы вас там... э-э... вылечили. Сейчас вам дадут самых свежих репейников и морковки...

Неблагодарный осел дико взревел, лягнул одного из лордов, и на этом мы кончим рассказ о царевиче Рабадаше; но мне хотелось бы сообщить, что его со всей почтительностью отвезли в Ташбаан, и привели в храм богини на осенний праздник, и тут он снова обрел человеческий облик. Множество народу — тысяч пять — видели это, но что поделаешь; а когда умер Тисрок, в стране наступила вполне сносная жизнь. Произошло это по двум причинам: Рабадаш не вел никаких войн, ибо знал, что отпускать войско без себя очень опасно (полководцы нередко свергают потом царей), а, кроме того, народ помнил, что он некогда был ослом. В лицо его называли Ра-бадашем Миротворцем, а за глаза — Рабадашем Вислоухим. И если вы заглянете в историю его страны (спросите ее в городской библиотеке), он значится там именно так. Даже теперь в тархистанских школах говорят про глупого ученика: «Второй Рабадаш!» Когда осла увезли, в замке Лума начался пир. Вино лилось рекой, сверкали огни, звенел смех, а потом наступило молчание и на середину луга вышел певец с двумя музыкантами. Кор и Аравита приготовились скучать, ибо не знали других стихов, кроме тархистанских, но певец запел о том, как светловолосый Олвин победил двухголового великана и обратил его в гору, и взял в жены прекрасную Лилн, и песня эта — или сказка — им очень понравилась. Игого петь не умел, но рассказал о битве при Зулиндрехе, а королева Люси — о злой Колдунье, Льве и платяном шкафе (историю эту знали все, кроме наших четырех героев).

Наконец король Лум послал младших спать, и прибавил на прощанье:

— А завтра, Кор, мы осмотрим с тобою замок и земли, ибо когда я умру, они будут твоими.

— Отец, — сказал Кор, — править будет Корин.

— Нет, — отвечал Лум. — Ты мой наследник.

— Я не хочу, — сказал Кор. — Я бы лучше...

— Дело не в том, чего ты хочешь, и не в том, чего хочу я. Таков закон.

— Но мы ведь близнецы!

Король засмеялся:

— Кто-то рождается первым. Ты старше его на двадцать минут. Надеюсь, ты и лучше его, хотя это нетрудно. — И он ласково взглянул на младшего сына, который нимало не обиделся.

— Разве ты не можешь назначить наследником, кого тебе угодно? — спросил Кор.

— Нет, — сказал король. — Мы, короли, подчиняемся закону. Лишь закон и делает нас королями. Я не свободней, чем часовой на посту.

— Ой! — сказал Кор. — Это мне не нравится. А Корин... я и не знал, что подкладываю ему такую свинью.

— Ура! — крикнул Корин. — Я не буду королем! Я всегда буду принцем, это куда веселее.

— Ты и не знаешь, Кор, как прав твой брат, — сказал король Лум. — Быть королем — это значит идти первым в самый страшный бой, и отступать последним, а когда бывает неурожай, надевать самые нарядные одежды и смеяться как можно громче за самой скудной трапезой во всей стране.

Подходя к опочивальне, Кор еще раз спросил, нельзя ли это все изменить, а Корин сказал:

— Вот стукну, тогда узнаешь!

Я был бы рад завершить повесть словами о том, что больше братья никогда не спорили, но мне не хочется лгать. Они ссорились и дрались ровно столько, сколько ссорятся и дерутся все мальчишки их лет, и побеждал обычно Корин. Когда же они выросли, Кор лучше владел мечом, но Корин дрался врукопашную лучше всех в обоих королевствах. Потому его и прозвали Громовым Кулаком, и потому он победил страшного медведя, который был говорящим, но сбежал к немым, а это очень плохо. Корин пошел на него один, зимой, и победил на тридцать третьем раунде, после чего медведь исправился.

Аравита тоже часто ссорилась с Кором (боюсь — иногда и дралась), но всегда мирилась, а когда они выросли и поженились, все это было им не в новинку. После смерти старого короля они долго и мирно правили Орландией, и Рам Великий — их сын. Игого и Уинни счастливо жили в Нарнии и прожили очень долго, но не поженились, каждый завел собственную семью, и оба они почти каждый месяц переходили рысью перевал, чтобы навестить в Анварде своих венценосных друзей.

 

 

 

 

 

 

 

Hosted by uCoz