Просто христианство 

 Книга III . ХРИСТИАНСКОЕ ПОВЕДЕНИЕ

ТРИ ЧАСТИ МОРАЛИ

     Рассказывают об одном ученике, которого спросили, как  он  представляет

себе  Бога.  Тот  ответил,  что,  насколько  он  понимает, Бог -- это "такая

личность, которая постоянно следит, не живет ли кто в свое  удовольствие,  и

когда  Он  замечает такое, то вмешивается, чтобы это прекратить". Боюсь, что

именно в таком духе понимают многие люди слово "мораль": то, что мешает  нам

получать удовольствие.

     В действительности же моральные нормы -- это инструкции, обеспечивающие

правильную  работу  человеческой машины. Каждое из правил морали нацелено на

то, чтобы предотвратить поломку, или перенапряжение, или трение. Вот  почему

на  первый  взгляд  кажется,  будто они постоянно вмешиваются в нашу жизнь и

препятствуют проявлению наших природных наклонностей.

     Когда вы учитесь, как работать на какой-нибудь машине, инструктор то  и

дело  поправляет  вас: "Нет, не так, никогда не делайте этого", потому что в

обращении с машиной у вас постоянно возникает искушение  что-то  попробовать

или сделать, что вам представляется естественным и удачным, но на самом деле

машина сломается.

     Некоторые  люди  предпочитают  говорить о нравственных "идеалах" вместо

того, чтобы говорить о правилах морали,  и  о  нравственном  "идеализме"  --

вместо   подчинения   правилам   морали.   Конечно,  совершенно  верно,  что

совершенство в вопросах морали это "идеал" в том смысле, что мы не можем его

достичь. В этом смысле все, что совершенно, для нас, людей, -- идеал; мы  не

можем  стать  совершенными  водителями  или совершенными теннисистами, мы не

можем провести совершенно прямую линию. Но с другой  точки  зрения  называть

моральное  совершенство  "идеалом"  --  значит  вводить людей в заблуждение.

Когда человек говорит, что какая-то женщина, или дом, или корабль,  или  сад

-- его  идеал,  он  не  имеет  в  виду  (если  он  не совсем дурак), что все

остальные должны иметь тот же самый идеал. В таких вопросах  наше  право  --

иметь  разные  вкусы и, следовательно, разные идеалы. Но называть идеалистом

человека, изо  всех  сил  старающегося  соблюдать  законы  морали,  было  бы

опасным.   Это   может   навести  на  мысль,  что  стремление  к  моральному

совершенству -- дело его  вкуса  и  мы,  остальные,  не  обязаны  этот  вкус

разделять. Подобная мысль была бы катастрофической ошибкой.

     Совершенное поведение может быть таким же недосягаемым, как совершенное

переключение  скоростей в автомобиле; но это необходимый идеал, предписанный

всем людям самой природой человеческой машины, точно так же как  совершенное

переключение  скоростей  --  идеал  для  всех водителей в силу самой природы

автомобиля. Еще опасней  считать  самого  себя  человеком  высоких  идеалов,

оттого  что  вы  стараетесь никогда не говорить лжи (вместо того чтобы лгать

лишь изредка), или никогда не совершать  прелюбодеяния  (вместо  того  чтобы

совершать  его  крайне  редко),  или  никогда не впадать в раздражение (а не

просто быть умеренно раздражительным). Вы  рисковали  бы  стать  педантом  и

резонером,   полагающим,   что   он   --  человек  особенный,  заслуживающий

поздравлений за свой идеализм. На деле у вас столько  же  оснований  ожидать

поздравлений за то, что при сложении чисел вы стараетесь получить правильный

ответ.   Нет   сомнений,  что  совершенное  вычисление  --  это  идеал;  вы,

безусловно, делаете временами ошибки. Однако нет  особой  заслуги,  если  вы

стараетесь считать внимательно. Предельно глупо было бы не стараться, потому

что  любая  ошибка  принесет вам неприятности. Точно так же каждый моральный

проступок чреват неприятностями, возможно -- для других и непременно --  для

вас.   Когда   мы  говорим  о  правилах  и  подчинении  вместо  "идеалов"  и

"идеализма", мы тем самым напоминаем себе об этих фактах.

     Теперь сделаем еще один шаг вперед. Человеческая машина может  выходить

из  строя  двумя  путями.  Один -- это когда человеческие индивиды удаляются

друг от друга или, наоборот, когда они сталкиваются и причиняют  друг  другу

вред обманом или грубостью. Второй -- когда что-то ломается внутри индивида,

то  есть  когда части его, атрибуты (например, способности, желания и т. п.)

противоречат одно другому либо приходят в столкновение друг с другом.

     Вам проще будет понять  эту  идею,  если  вы  представите  нас  в  виде

кораблей,  плывущих в определенном порядке. Плавание будет успешным только в

том случае, если, во-первых, корабли не сталкиваются и не  преграждают  пути

друг  другу и, во-вторых, если каждый корабль годен к плаванию и двигатель у

каждого -- в полном порядке. Необходимо, чтобы исполнялись оба эти  условия.

Ведь   если   корабли   будут   постоянно  сталкиваться,  они  скоро  станут

непригодными к плаванию. С другой стороны, если штурвалы не в  порядке,  они

не   смогут  избежать  столкновений.  Или,  если  хотите,  представьте  себе

человечество в виде оркестра,  исполняющего  какую-то  мелодию.  Чтобы  игра

получалась  слаженной, необходимы два условия. Каждый инструмент должен быть

настроен и каждый должен вступать в положенный  момент,  чтобы  не  нарушать

общей гармонии.

     Но  мы  с вами не учли одного. Мы не спросили, куда собирается наш флот

или какую мелодию хочет сыграть наш оркестр. Инструменты могут  быть  хорошо

настроенными,  и  каждый  из них может вступать в нужный момент, но и в этом

случае выступление не будет успешным, если музыкантам заказана  танцевальная

музыка,  а  они  исполняют  похоронный  марш.  И  как бы хорошо ни проходило

плавание, оно обернется неудачей, если корабли приплывут в Калькутту,  тогда

как порт их назначения -- Нью-Йорк.

     Соблюдение  моральных  норм связано, таким образом, со следующими тремя

вещами. Первое -- с честной игрой и гармоническими отношениями между людьми.

Второе -- с тем, что можно было бы назвать наведением порядка внутри  самого

человека. И наконец, третье -- с определением общей цели человеческой жизни;

с  тем,  для  чего  человек  создан; с тем, по какому курсу должен следовать

флот; какую мелодию избирает для исполнения дирижер оркестра.

     Вы, быть может, заметили, что наши современники почти всегда  помнят  о

первом  условии и забывают о втором и третьем. Когда пишут в газетах, что мы

боремся за доброту и честную  игру  между  нациями,  классами  и  отдельными

людьми,  это  и  значит,  что  думают только о первом условии. Когда человек

говорит о том, что он хочет сделать: "В этом нет ничего плохого, потому  что

это  никому не вредит",-- он думает только о первом условии. Он считает, что

внутреннее состояние его корабля не  имеет  значения,  если  только  оно  не

грозит  столкновением кораблю соседнему. И вполне естественно, что, когда мы

начинаем думать о  морали,  первое,  что  нам  приходит  в  голову,  --  это

общественные  отношения.  Почему?  Да  потому  что,  во-первых,  последствия

низкого морального состояния общества очевидны и давят на  нас  повседневно:

это  война  и  нищета,  взяточничество и ложь, плохая работа. Кроме того, по

первому пункту у нас почти не бывает разногласий с другими людьми. Почти все

люди во все времена соглашались (в теории) с тем, что человеческие  существа

должны  быть  честными,  добрыми, должны помогать друг другу. Однако, хотя и

естественно с этого начинать, нельзя ставить на  этом  точку,  ибо  в  таком

случае  вообще не было бы смысла размышлять о морали. До тех пор, пока мы не

перейдем ко второму условию, мы будем лишь обманывать самих себя.

     Разумно ли ожидать  от  капитанов,  что  они  станут  так  поворачивать

штурвалы, чтобы корабли их не сталкивались между собой, если сами корабли --

старые,  разбитые посудины, и штурвалы вообще не поворачиваются? Какой смысл

записывать на бумаге правила общественного поведения,  если  мы  знаем,  что

жадность,  трусость,  дурной  характер и самомнение помешают нам эти правила

выполнить? Я ни на секунду не предлагаю вам отказаться  от  мысли,  и  мысли

серьезной, об улучшении нашей общественной и экономической системы. Я только

хочу  сказать,  что все эти размышления о морали останутся просто "солнечным

зайчиком", пока мы не поймем: ничто, кроме мужества  и  бескорыстия  каждого

человека, не заставит какую бы то ни было общественную систему работать, как

надо. Не так уж трудно избавить граждан от тех или иных нарушений уголовного

кодекса,  скажем,  взяточниками  и хулиганами; но пока остаются взяточники и

хулиганы, сохраняется угроза, что они протопчут себе  новые  дорожки,  чтобы

продолжить  старую  игру.  Вы  не  можете сделать человека хорошим с помощью

закона. А без хороших людей у вас  не  может  быть  хорошего  общества.  Вот

почему  нам не избежать второго условия, нравственного преобразования самого

человека.

     Здесь, я думаю, мы не сможем остановиться. Мы  подходим  сейчас  к  той

точке,  откуда  расходятся  различные  линии  поведения,  в  зависимости  от

несхожих представлений о Вселенной. Возникает соблазн тут и  остановиться  и

стараться  лишь придерживаться тех нравственных норм, с которыми соглашаются

все разумные люди. Но можем ли мы это сделать?  Не  забывайте,  что  религия

включает  в  себя  ряд таких утверждений, которые либо соответствуют истине,

либо они заблуждение. Если они истинны, из  этого  следуют  одни  заключения

относительно  того,  правильным  ли  курсом  следует человеческий флот, если

ошибочны -- то совершенно  другие.  Вернемся,  например,  к  тому  человеку,

который  утверждает,  что  поступок,  не причиняющий вреда другому, не может

считаться плохим. Он прекрасно понимает, что не должен причинять повреждений

ни одному кораблю. Но он искренне полагает: что бы  он  ни  делал  со  своим

кораблем  --  это касается лишь его одного. Однако вопрос в том, является ли

этот корабль его  собственностью?  Разве  не  важно,  господин  ли  я  моего

собственного  разума  и  тела,  или  только  квартирант, ответственный перед

настоящим хозяином? Если меня создал кто-то другой для своих целей,  я  несу

перед  ним  ответственность,  которой бы не имел, если бы принадлежал только

себе.

     Далее: христианство заявляет, что каждый человек будет  жить  вечно,  и

это  --  либо  истина,  либо  заблуждение.  Из  этого вытекает, что если мне

суждено прожить каких-нибудь 70 лет, то о множестве вещей мне едва  ли  надо

беспокоиться, но о них стоило бы беспокоиться, и очень серьезно, если бы мне

предстояло жить вечно. Возможно, мой дурной характер становится все хуже или

присущая  мне  зависть  постоянно прогрессирует, но это происходит настолько

постепенно, что изменения в худшую сторону, накопившиеся во мне за семьдесят

лет, практически незаметны. Однако за миллион лет мои  недостатки  могли  бы

развиться  во  что-то  ужасное.  И  если  христианство не ошибается, "ад" --

абсолютно верный  технический  термин,  передающий  то  состояние,  в  какое

приведут меня за миллионы лет зависть и дурной характер.

     Затем  проблема  смертности  или  бессмертия  человека  обусловливает в

конечном счете правоту тоталитаризма  или  демократии.  Если  человек  живет

только семьдесят лет, тогда государство, или нация, или цивилизация, которые

могут просуществовать тысячу лет, безусловно, представляют бОльшую ценность.

Но  если  право  христианство, то индивидуум не только важнее, а несравненно

важнее, потому что он вечен и жизнь государства или цивилизации -- лишь  миг

по сравнению с его жизнью.

     Вот  и выходит, что, если мы намерены задуматься о морали, нам придется

думать  обо  всех  трех  разделах:  об  отношении  человека  к  человеку,  о

внутреннем  состоянии  человека и об отношениях между человеком и той Силой,

которая сотворила его. Мы все в состоянии  прийти  к  согласию  относительно

первого  пункта.  Разногласия  начинаются  со  второго  и  становятся  очень

серьезными, когда мы доходим до третьего пункта.  Именно  здесь  проявляются

основные  различия  между христианской и нехристианской моралью. В остальной

части книги я собираюсь исходить из предпосылок  христианской  морали  и  из

того, что христианство -- право. На этом основании я и попытаюсь представить

картину в целом.

II . ГЛАВНЫЕ ДОБРОДЕТЕЛИ

     Предыдущий раздел был первоначально составлен как краткая радиобеседа.

     Если вам разрешается говорить только 10 минут, то приходится жертвовать

всем ради  краткости.  Рассуждая  о морали, я как бы поделил ее на три части

(предложив пример с  кораблями,  плывущими  конвоем),  ибо  хотел  "охватить

вопрос"  и при этом быть как можно лаконичнее. Ниже я хочу познакомить вас с

тем, как подразделяли это авторы  прошлого.  Они  подходили  к  этому  очень

интересно,  но  для  радиобесед  их  метод неприменим, так как требует очень

много времени.

     Согласно с этим методом существуют семь  добродетелей.  Четыре  из  них

называются  главными (или кардинальными) , а остальные три -- богословскими.

Главные добродетели -- это те, которые признают все цивилизованные  люди.  О

богословских  или  теологических  добродетелях  знают,  как  правило, только

христиане. Я подойду к этим теологическим добродетелям позднее. В  настоящий

момент  меня  занимают  только  четыре  главные  добродетели.  Кстати, слово

"кардинальные" не имеет ничего общего с "кардиналами"  римской  католической

церкви.  Оно  происходит от латинского слова, означающего дверную петлю. Эти

добродетели названы кардинальными, потому что они, так  сказать,  основа.  К

ним относятся благоразумие, воздержанность, справедливость и стойкость.

     Благоразумие  означает  практический здравый смысл. Человек, обладающий

им, всегда думает о том, что делает и что может из этого выйти. В  наши  дни

большинство людей едва ли считают благоразумие добродетелью. Христос сказал,

что  мы  сможем  войти  в Его мир, только если уподобимся детям, и христиане

сделали вывод: если вы "хороший" человек, то, что вы глупы, роли не  играет.

Это не так. Во-первых, большинство детей проявляют достаточно благоразумия в

делах,  которые  действительно  для  них  интересны, и довольно тщательно их

обдумывают. Во-вторых, как заметил апостол Павел, Христос совсем не  имел  в

виду, чтобы мы оставались детьми по разуму. Совсем наоборот: Он призывал нас

быть  не  только "кроткими, как голуби", но и "мудрыми, как змеи". Он хочет,

чтобы мы, как дети, были просты, недвуличны, любвеобильны, восприимчивы.  Но

еще  Он  хочет,  чтобы каждая частица нашего разума работала в полную силу и

пребывала  в   первоклассной   форме.   То,   что   вы   даете   деньги   на

благотворительные  цели, не значит, что вам не следует проверить, не идут ли

ваши деньги в руки  мошенников.  То,  что  ваши  мысли  заняты  Самим  Богом

(например,  когда  вы  молитесь),  не значит, что вы должны довольствоваться

теми представлениями о Нем, которые были у вас в пять лет.  Нет  сомнений  в

том,  что  людей  с  недалеким  от  рождения  разумом  Бог  будет  любить  и

использовать не меньше, чем наделенных блестящим умом. У Него и для них есть

место. Но Он хочет, чтобы каждый из  нас  в  полной  мере  пользовался  теми

умственными  способностями,  которые нам отпущены. Цель не в том, чтобы быть

хорошим и добрым, предоставляя привилегию быть умными другим, а в том, чтобы

быть хорошим и добрым, стараясь при этом быть настолько умным, насколько это

в наших силах. Богу противна лень интеллекта, как и любая другая.

     Если вы собираетесь стать христианином, я хочу  предупредить  вас,  что

это  потребует  от  вас полной отдачи и разума вашего, и всего остального. К

счастью, это полностью компенсируется: всякий, кто искренне  старается  быть

христианином, вскоре начинает замечать, как все острее становится его разум.

Здесь  одна  из  причин, почему не требуется специального образования, чтобы

стать христианином: христианство -- образование само  по  себе.  Вот  почему

такой  необразованный  верующий,  как  Беньян, сумел написать книгу, которая

поразила весь мир.

     Воздержанность -- одно из тех  слов,  значение  которых,  к  сожалению,

изменилось.  Сегодня  оно обычно означает полный отказ от спиртного. Но в те

дни, когда вторую из главных добродетелей окрестили  "воздержанностью",  это

слово  ничего  подобного  не означало. Воздержанность относилась не только к

выпивке, но и ко всем удовольствиям, и предполагала не абсолютный  отказ  от

них,   но   способность   чувствовать  меру,  предаваясь  удовольствиям,  не

переходить в них границы. Было бы ошибкой считать, что все христиане обязаны

быть непьющими; мусульманство, а не христианство запрещает спиртные напитки.

Конечно, в какой-то момент долгом христианина может стать отказ  от  крепких

напитков  -  он  чувствует,  что  не может вовремя остановиться, если начнет

пить, либо находится в обществе людей, склонных к чрезмерной выпивке,  и  не

должен  поощрять  их  примером.  Но суть в том, что он воздерживается в силу

определенных, разумных причин от того,  чего  вовсе  не  клеймит.  Некоторым

скверным  людям свойственна такая особенность: они не в состоянии отказаться

от чего бы то ни было "в одиночку"; им надо, чтоб от этого отказались и  все

остальные.  Это  не  христианский путь. Какой-то христианин может счесть для

себя необходимым отказаться в силу тех или иных причин от брака, от мяса, от

пива, от кино. Но когда он начнет утверждать, что все эти вещи плохи сами по

себе, или смотреть свысока на тех  людей,  которые  в  этих  вещах  себе  не

отказывают, он встанет на неверный путь.

     Большой вред был нанесен смысловым сужением слова. Благодаря этому люди

забывают, что точно так же можно быть неумеренным во многом другом. Мужчина,

который  смыслом  своей  жизни  делает  гольф  или  мотоцикл,  либо женщина,

думающая лишь о нарядах, об игре в бридж или о своей собаке, проявляет такую

же "неумеренность", как и пьяница, напивающийся каждый  вечер.  Конечно,  их

"неумеренность"  не  выступает  столь  явно - они не падают на тротуар из-за

своей бриджемании или  гольфомании.  Но  можно  ли  обмануть  Бога  внешними

проявлениями!

     Справедливость  относится  не  только  к судебному разбирательству. Это

понятие включает в себя честность, правдивость, верность обещаниям и  многое

другое.  И  стойкость  предполагает два вида мужества: то, которое не боится

смотреть в лицо опасности, и то, которое дает человеку силы переносить боль.

Вы, конечно, заметите, что невозможно достаточно долго придерживаться первых

трех добродетелей без участия четвертой.

     И еще на одно  необходимо  обратить  внимание:  совершить  какой-нибудь

благоразумный  поступок  и  проявить  выдержку  --  не то же самое, что быть

благоразумным и воздержанным. Плохой игрок в теннис может время  от  времени

делать  хорошие  удары.  Но  хорошим  игроком  вы  называете  только  такого

человека, у которого глаз, мускулы и нервы настолько натренированы  в  серии

бесчисленных  отличных  ударов, что на них действительно можно положиться. У

такого игрока они приобретают особое качество, которое свойственно ему  даже

тогда,  когда он не играет в теннис. Точно так же уму математика свойственны

определенные навыки и угол зрения,  которые  постоянно  присущи  ему,  а  не

только  когда  он занимается математикой. Подобно этому человек, старающийся

всегда и во всем быть справедливым, в  конце  концов  развивает  в  себе  то

качество  характера,  которое  называется  справедливостью.  Именно качество

характера, а не  отдельные  поступки  имеем  мы  в  виду,  когда  говорим  о

добродетели.

     Различие  это  важно  понять,  ибо  приравнивая  отдельные  поступки  к

качеству характера, мы рискуем ошибиться трижды.

     1. Мы могли бы подумать, что если в каком-то деле поступили  правильно,

то  не  имеет  значения, как и почему мы так поступили -- добровольно или по

принуждению, сетуя или радуясь, из страха  перед  общественным  мнением  или

ради  самого  дела.  Истина же в том, что добрые поступки, совершенные не из

доброго  побуждения,  не  способствуют  формированию  того  качества  нашего

характера,  имя  которому  добродетель.  А  именно  такое  качество  и имеет

значение. Если плохой теннисист ударит по мячу изо всех сил не  из-за  того,

что  в  данный  момент  такой  удар  требуется, а из-за того, что он потерял

терпение, то по чистой случайности его удар может помочь  ему  выиграть  эту

партию, но никак не поможет ему стать надежным игроком.

     2.  Мы  могли  бы  подумать,  что  Бог  лишь  хочет  от  нас подчинения

определенному своду правил, тогда как на самом деле Он хочет, чтобы мы стали

людьми особого сорта.

     3. Мы могли бы подумать, что добродетели  необходимы  только  для  этой

жизни,  в другом мире нам не надо будет стараться быть справедливыми, потому

что там нет причин для раздоров; нам не придется проявлять смелость,  потому

что  там  не  будет  опасности.  Возможно, все это так, и в мире ином нам не

представится случая бороться за справедливость или проявлять  храбрость.  Но

там  нам,  безусловно, потребуется быть людьми такого сорта, какими мы могли

бы  стать,  только  если  б  мужественно  вели  себя  здесь,   боролись   за

справедливость  в нашей земной жизни. Суть не в том, что Бог не допустит нас

в Свой вечный мир, если мы не обладаем определенными свойствами характера, а

в том, что если здесь люди  не  обретут,  по  крайней  мере,  зачатков  этих

качеств,  никакие  внешние  условия не смогут создать для них "рая", то есть

дать им глубокое, незыблемое, великое счастье, такое счастье, какого  желает

для нас Бог.

III ОБЩЕСТВЕННЫЕ НОРМЫ ПОВЕДЕНИЯ

     Относительно   той   части   христианской   морали,   которая  касается

человеческих взаимоотношений, в первую очередь необходимо уяснить следующее:

Христос приходил не для того, чтобы проповедовать какую-то совершенно  новую

мораль.  Золотое  правило  Нового  завета  -- поступай с другими так, как ты

хотел бы, чтобы поступали с тобой, -- лишь резюме того, что в  глубине  души

каждый  принимает  за  истину.  Великие  учителя  нравственности  никогда не

выдвигали каких-то новых правил: этим занимались лишь шарлатаны  и  маньяки.

Кто-то  сказал:  "Людям  гораздо  чаще надо напоминать, чем учить их чему-то

новому". Истинная задача каждого учителя нравственности в том, чтобы снова и

снова возвращать нас обратно к простым, старым принципам, которые мы все  то

и  дело упускаем из виду; подобно тому как вы снова и снова приводите лошадь

к барьеру, через который она отказывается прыгать; подобно тому как вы снова

и снова заставляете ребенка возвращаться к тому разделу урока,  от  которого

он норовит увильнуть.

     Вторая  вещь,  которую  следует себе уяснить относительно христианства,

состоит в следующем: у него нет (и оно не  утверждает,  что  есть)  детально

разработанной  политической  программы  для применения в каком бы то ни было

обществе, в определенный момент принципа: "Поступай с другими  так,  как  ты

хотел  бы,  чтобы поступали с тобой". Нет и быть не может. Ведь христианство

рассчитано на всех людей, на все времена, а конкретная программа, подходящая

для какого-то одного времени и места, не подошла бы для других. Да и принцип

работы у христианства совсем иной. Когда оно говорит вам, чтобы вы накормили

голодного, то не дает вам урока  кулинарии.  Или  когда  говорит,  чтобы  вы

читали  Библию,  то  не  преподает  вам древнееврейскую, или греческую, или,

скажем, английскую грамматику. Христианство  никогда  не  преследовало  цели

подменить  собою или вытеснить ту или иную отрасль человеческого знания; оно

скорее выступает как направляющий фактор, как  некий  руководитель,  который

каждой  отрасли  знания  (или  искусства)  отводит соответствующую роль; оно

источник энергии, который способен во всех них вдохнуть  новую  жизнь,  если

только они отдадут себя в полное его распоряжение.

     Люди  говорят:  "Церковь должна руководить нами". Это верно, если верно

их представление о церкви; и ошибочно, если оно  неправильно.  Под  церковью

следует  подразумевать всех истинно и активно верующих христиан земли вместе

взятых. Тогда тезис "Церковь  должна  руководить  нами"  обретает  следующее

содержание:  те  христиане,  которые  наделены  соответствующими  талантами,

должны  быть,  скажем,  экономистами  и  государственными  деятелями  и  все

экономисты  и  государственные  деятели  должны  быть  христианами; и все их

усилия в политике и экономике должны быть направлены на претворение в  жизнь

Золотого правила Нового завета.

     Если  бы  так  случилось  и  если  бы мы, остальные, были действительно

готовы принять это, тогда  мы  нашли  бы  христианское  решение  всех  наших

социальных  проблем довольно быстро. Но на деле под руководящей ролью церкви

большинство понимает некий направляемый духовенством политический  курс  или

разработку  церковными  деятелями  особой политической программы. Это глупо.

Церковнослужители -- особая группа людей в пределах церкви, которые  избраны

и специально подготовлены для наблюдения за такими вещами, которые важны для

нас,  потому  что  мы предназначены для вечной жизни. А мы просим этих людей

взяться за дело, которому они никогда не  учились.  Политикой  и  экономикой

следует  заниматься,  за них надо отвечать нам, рядовым верующим. Применение

христианских принципов к профсоюзной деятельности или к  образованию  должно

исходить от христианских профсоюзных деятелей и христианских учителей; точно

так   же   как  христианскую  литературу  создают  христианские  писатели  и

драматурги,  а  не  епископы,  собравшиеся  вместе  и  пытающиеся  писать  в

свободное время повести и романы.

     И  тем  не  менее  Новый завет, не вдаваясь в детали, дает нам довольно

ясный  намек  на  то,  каким  должно  быть  истинно  христианское  общество.

Возможно,  он дает нам немного больше, чем мы готовы принять. В Новом завете

говорится, что в таком обществе нет места паразитам: "Кто не работает, да не

ест". Каждый должен был бы трудиться, и труд  каждого  приносил  бы  пользу;

такое  общество  не нуждалось бы в производстве глупой роскоши и в еще более

глупой рекламе,  убеждающей  эту  роскошь  покупать.  Этому  обществу  чужды

чванливость, зазнайство, притворство.

     В  каком-то  смысле  христианское  общество  соответствовало  бы идеалу

сегодняшних "левых". С другой стороны, христианство решительно настаивает на

послушании, покорности (и внешнем уважении) представителям  власти,  которые

соответствовали  бы  занимаемому  положению,  покорности  детей  родителям и

(боюсь, это требование уж очень непопулярно) покорности  жен  своим  мужьям.

Далее, общество это должно быть жизнерадостным.

     Беспокойство  и  страх  должны  в нем рассматриваться как отклонение от

нормы. Естественно, члены его взаимно вежливы, так как  вежливость  --  тоже

одна из христианских добродетелей.

     Если  бы  такое  общество  действительно  существовало  и  нам  с  вами

посчастливилось  его  посетить,  оно  произвело   бы   на   нас   любопытное

впечатление.   Мы   увидели   бы,   что  экономическая  политика  напоминает

социалистическую и по существу -- прогрессивна, а семейные отношения и стиль

поведения выглядят довольно старомодно -- возможно, они даже  показались  бы

нам   церемонными  и  аристократическими.  Каждому  из  нас  понравились  бы

отдельные частицы такого  общества,  но  я  боюсь,  что  мало  кому  из  нас

понравилось бы все как есть.

     Именно  этого и следовало бы ожидать, если бы мы на основе христианства

пытались составить генеральный план  для  всего  человеческого  содружества.

Ведь  все  мы  так  или иначе отошли от этого единого плана, и каждый из нас

пытается сделать вид, будто изменения, вносимые им лично  --  и  есть  самый

план. Вы убеждаетесь в этом всякий раз, когда сталкиваетесь с теми или иными

аспектами  христианства:  каждому  нравятся  те или иные стороны, которые он

хотел бы объявить незыблемыми, отказавшись от всего  остального.  Поэтому-то

нам  не  слишком  удается продвинуться вперед; поэтому-то люди, борющиеся, в

сущности, за противоположные вещи, утверждают, что  именно  они  борются  за

торжество христианства.

     Еще  одно:  древние  греки, евреи Ветхого Завета и великие христианские

мыслители  средневековья  дали  нам  совет,  который  совершенно  игнорирует

современная  экономическая  система.  Все  люди  прошлого предостерегали: не

давайте деньги в рост. Однако одалживание денег под проценты -- то,  что  мы

называем  "помещением капитала", -- основа всей нашей системы. Делать отсюда

категорический вывод, что мы не правы, не следует. Некоторые  люди  говорят:

Моисей, Аристотель и христиане едины во мнении, что "ростовщичество" следует

запретить, ибо они не могли предвидеть акционерных обществ. Они имели в виду

только  индивидуальных  ростовщиков,  и  предостережение  их  не  должно нас

беспокоить.

     Тут я ничего не могу сказать. Я не экономист и просто не знаю, виновата

или нет эта система вложения капитала в состоянии современного общества. Это

именно та область, где нам нужен христианин-экономист. Но просто нечестно не

сказать вам, что три великие цивилизации единодушно  (по  крайней  мере,  на

первый взгляд) сошлись на осуждении того, на чем основана вся наша жизнь.

     Еще  одно,  прежде чем я покончу с этим. В том стихе Нового завета, где

говорится, что каждый должен работать, указывается и  причина:  "...трудись,

делая  своими руками полезное, чтобы было из чего уделять нуждающемуся" (Еф.

4, 28). Благотворительность, то есть забота  о  бедных,  существенная  часть

христианской  морали.  В  пугающей  притче  об  овцах и козлах дается как бы

стержень, вокруг которого вращается все остальное. В наши дни некоторые люди

говорят, что в благотворительности нет необходимости. Вместо этого мы должны

создать такое общество, в котором не будет бедных. Они, возможно,  абсолютно

правы,  мы  должны  создать  такое  общество. Но если кто-нибудь думает, что

из-за этого мы можем уже сейчас прекратить  благотворительную  деятельность,

такой человек отходит от христианской морали. Не думаю, чтобы кто-нибудь мог

точно  установить,  сколько  следует  давать  бедным.  Я боюсь, единственный

способ избежать ошибки --  давать  больше,  чем  мы  можем  отложить.  Иными

словами, если мы расходуем на удобства, роскошь, удовольствия приблизительно

столько  же, сколько другие люди с таким же доходом, то на благотворительные

цели мы, видимо, даем слишком мало. И если, давая, мы  не  ощущаем  никакого

ущерба  для  себя,  значит, мы даем недостаточно. Должны быть такие желанные

для нас вещи, от  которых  нам  приходится  отказываться,  потому  что  наши

расходы  на  благотворительность  делают их недоступными. Я говорю сейчас об

обычных  случаях.  Когда  случается  несчастье  с   нашими   родственниками,

друзьями,  соседями  или сотрудниками, Бог может потребовать гораздо больше,

вплоть до того, что наше собственное положение  окажется  под  угрозой.  Для

многих  из  нас  величайшее препятствие к благотворительности -- не любовь к

роскоши или деньгам, а неуверенность в завтрашнем дне. Этот страх чаще всего

-- искушение. Иногда нам мешает тщеславие; мы поддаемся искушению  истратить

больше, чем следует, на показную щедрость (чаевые, гостеприимство) и меньше,

чем следует, на тех, кто действительно нуждается в помощи.

     А  сейчас, прежде чем я закончу, я постараюсь угадать, как подействовал

этот раздел книги на  тех,  кто  его  прочитал.  Я  предполагаю,  что  среди

читателей  есть  так  называемые  "левые", которых возмутило, что я не пошел

дальше. Люди же противоположных взглядов, вероятно, думают, что я, наоборот,

слишком далеко зашел  влево.  Если  так,  то  в  наших  проектах  построения

христианского  общества мы наталкиваемся на камень преткновения. Дело в том,

что большинство из нас подходит к этому не с  целью  выяснить,  что  говорит

христианство,  а с надеждой найти в христианстве поддержку собственной точке

зрения. Мы ищем союзника там,  где  нам  предлагается  либо  Господин,  либо

Судья.  К сожалению, и сам я -- такой же. В этом разделе есть мысли, которые

я хотел бы опустить. Вот почему подобные разговоры ни к  чему  не  приведут,

если  мы  не  готовы  пойти длинным, кружным путем. Христианское общество не

возникнет до тех пор, пока большинство не захочет его по-настоящему; а мы не

захотим его по-настоящему, пока не  станем  христианами.  Я  могу  повторять

Золотое  правило,  пока  не  посинею, однако не стану ему следовать, пока не

научусь любить ближнего, как самого себя. А я не  научусь  любить  ближнего,

как  самого  себя,  до  тех  пор,  пока  не  научусь  любить Бога. Но я могу

научиться любить Бога  только  тогда,  когда  я  научусь  повиноваться  Ему.

Словом,  как  я  и предупреждал, это ведет нас к проблеме нашего внутреннего

"я", то есть от вопросов социальных -- к  вопросам  религиозным.  Ибо  самый

длинный кружной путь -- кратчайший путь домой.

IV МОРАЛЬ И ПСИХОАНАЛИЗ

     Я  сказал,  что нам не удастся установить христианского общества до тех

пор, пока большинство из нас не станет христианами. Это, конечно, не значит,

что мы можем  отказаться  от  преобразований  общества  вплоть  до  какой-то

воображаемой  даты.  Напротив, нам следует взяться за два дела одновременно:

первое -- мы должны  искать  все  возможные  пути  для  применения  Золотого

правила  в современном обществе; и второе -- мы сами должны стремиться стать

такими людьми, которые  действительно  будут  применять  это  правило,  если

увидят,  как  это  делать.  А сейчас я хочу начать разговор о том, что такое

"хороший человек" в христианском понимании.

     Прежде чем я перейду к деталям, я хотел бы остановиться на двух пунктах

более общего характера.

     Во-первых, христианская мораль  объявляет  себя  инструментом,  который

способен  наладить  человеческую  машину,  и, я думаю, вам интересно узнать,

есть ли что-нибудь общее у христианства с психоанализом, который  как  будто

бы  предназначен  для  той  же  цели.  Тут  нам  придется  установить четкое

разграничение  между  двумя  вопросами:  между  существующими   медицинскими

теориями  и  техникой  психоанализа,  с  одной  стороны, и общим философским

взглядом на мир, который Фрейд и другие  связывали  с  психоанализом,  --  с

другой. Философия Фрейда прямо противоречит христианству и философии другого

великого  психолога  -- Юнга. Когда Фрейд говорит о том, как лечить неврозы,

он рассуждает как специалист в  своей  области.  Но  когда  он  переходит  к

вопросам  философии,  то превращается в любителя. Поэтому есть все основания

прислушиваться к нему в первом случае, но не  во  втором.  Именно  так  я  и

поступаю,  и с тем большей уверенностью, что убедился: когда Фрейд оставляет

свою тему и принимается  за  другую,  которая  мне  знакома  (я  имею  ввиду

языкознание),  то  проявляет  крайнее  невежество.  Однако  сам психоанализ,

независимо от всех философских обоснований и выводов, которые делают из него

Фрейд и его последователи, ни в какой мере не противоречит христианству. Его

методика перекликается с христианской моралью  во  многих  пунктах.  Поэтому

неплохо,  если  бы  каждый  проповедник познакомился -- более или менее -- с

психоанализом. Но надо при этом  помнить,  что  психоанализ  и  христианская

мораль  не  идут  рука  об руку от начала и до конца, поскольку задачи перед

ними поставлены разные.

     Когда человек делает выбор в области морали  --  налицо  два  процесса.

Первый -- сам акт выбора. Второй -- проявление различных чувств, импульсов и

тому  подобного,  зависящих  от  психологической установки человека и как бы

являющихся тем сырьем, из которого "лепится" решение.  Существуют  два  вида

такого   сырья.   В  основе  первого  лежат  чувства,  которые  мы  называем

нормальными, поскольку они типичны  для  всех  людей.  Второй  -определяется

набором   более   или   менее  неестественных  чувств,  вызванных  какими-то

отклонениями от нормы на уровне подсознания.

     Страх перед теми или иными  вещами,  которые действительно представляют

опасность,  будет примером первого вида: безрассудный страх перед котами или

пауками -- примером второго вида. Стремление мужчины к женщине  относится  к

первому виду; извращенное стремление одного мужчины к другому -- ко второму.

Что   же   делает   психоанализ?   Он   старается   избавить   человека   от

противоестественных чувств, чтобы предоставить ему  более  доброкачественное

"сырье"  в  момент  морального  выбора. Мораль же имеет дело с самими актами

выбора.

     Давайте рассмотрим это на примере. Представьте себе,  что  трое  мужчин

отправляются  на  войну.  Один  из  них  испытывает естественный страх перед

опасностью, свойственный каждому нормальному  человеку;  он  подавляет  этот

страх   с   помощью  нравственных  усилий  и  становится  храбрецом.  Теперь

предположим,  что  двое  других  из-за  отклонений  в  подсознании  страдают

преувеличенным  страхом,  победить  который  не  дано  никаким  нравственным

усилиям. Далее представим, что в  военное  подразделение,  где  они  служат,

приезжает психоаналитик, исцеляет их от противоестественного страха и теперь

эти двое ничем не отличаются от первого, нормального мужчины. Это разрешение

психологических  проблем.  Однако  тут-то и возникает проблема нравственная.

Почему? Да потому, что теперь, когда оба страдавших  отклонениями  от  нормы

излечились,  они  могут избрать совершенно разные линии поведения. Первый из

них может сказать: "Слава Богу, я  избавился  от  этого  идиотского  страха.

Теперь  я  могу  делать  то,  к чему всегда стремился,-- исполнять свой долг

перед родиной".

     Однако другой может рассудить иначе: "Ну что ж, я очень рад, что сейчас

я чувствую себя сравнительно спокойно под пулями. Но это, конечно, не меняет

моего намерения. Чем лезть в пекло самому, позволю кому-нибудь другому, если

только представится возможность, принять огонь на себя. Вот хорошо! Теперь я

смогу уберечь себя, не привлекая при этом внимания".

     Разница - чисто моральная, психоанализ в этом случае бессилен.  Как  бы

вы  ни  улучшали  исходное  "сырье",  вам  все-таки  придется столкнуться со

свободным выбором, который, в конечном  счете,  продиктован  тем,  на  какое

место  человек  ставит  свои  интересы -- на первое или на последнее. Именно

нашим свободным выбором -- и только им -- определяется мораль.

     Плохой психологический материал -- не грех, а болезнь. Тут требуется не

покаяние, а лечение. Это, между прочим, очень  важно  понимать.  Люди  судят

друг о друге по внешним проявлениям. Бог судит нас на основе того морального

выбора,  который  мы  делаем. Когда психически больной человек, испытывающий

патологический страх к кошкам,  движимый  добрыми  побуждениями,  заставляет

себя  подобрать  котенка,  вполне  возможно,  что в глазах Бога он проявляет

больше мужества, чем здоровый человек, награжденный медалью за  храбрость  в

сражении. Когда человек, крайне испорченный с детства, привыкший думать, что

жестокость  --  это  достоинство,  проявляет  хоть  немножечко  доброты  или

воздерживается  от  жестокого  поступка  и,  таким  образом,  рискует   быть

осмеянным друзьями, он, быть может, в глазах Бога делает больше, чем сделали

бы мы с вами, пожертвовав жизнью ради друга.

     К  этой  же  самой идее можно подойти и с другой стороны. Многие из нас

производят впечатление очень милых, славных людей. Но на деле, возможно,  мы

приносим  лишь  незначительную  часть той пользы, которую могли бы принести,

принимая во внимание нашу хорошую наследственность  и  отличное  воспитание.

Поэтому  в  действительности  мы  хуже,  чем те, кого сами считаем злодеями.

Можем ли мы с уверенностью сказать, как бы мы  себя  повели,  если  бы  были

наделены  психологическими комплексами, да вдобавок плохо воспитаны и, сверх

всего, получили бы власть,  ну,  скажем,  Гиммлера?  Вот  почему  христианам

сказано: не судите.

     Мы  видим  только плоды, которые получились из сырья вследствие выбора,

сделанного человеком. Но Бог судит его не за качество сырья, а за то, как он

использовал  его.  Большая  часть   психологических   свойств   зависит   от

физиологических   особенностей,   но  когда  тело  отмирает,  остается  лишь

нетленный истинный человек, который выбирал и теперь  несет  ответственность

за   лучшее   или  худшее  использование  того  материала,  что  был  в  его

распоряжении.  Всевозможные  добродетельные  поступки,  которые  мы  считали

проявлением  наших  собственных  достоинств,  были, оказывается, результатом

нашего хорошего пищеварения, и они не зачтутся нам;  не  зачтется  и  другим

многое плохое, что совершали они по причине различных комплексов или плохого

здоровья.  И тогда, наконец, мы впервые увидим каждого таким, каков он есть.

Нас ожидает немало сюрпризов.

     Все это ведет ко второму  пункту.  Люди  часто  думают  о  христианской

морали  как  о  сделке. Бог говорит: "Если вы выполните столько-то правил, я

награжу вас. А если вы не будете их соблюдать, то поступлю с вами иначе".  Я

не  думаю,  что  это  наилучшее понимание христианской морали. Скорее, делая

выбор, вы чуть-чуть преобразуете основную, истинную часть  самого  себя,  ту

часть,  которая  ответственна  за  выбор, во что-то новое, чем она прежде не

была. И если взять всю вашу жизнь в целом, со всеми бесчисленными  выборами,

то  окажется,  что на протяжении всей жизни вы медленно обращали эту главную

часть либо в небесное,  либо  в  адское  существо;  либо  в  такое,  которое

пребывает в гармонии с Богом, с другими, себе подобными созданиями и с самим

собой,  либо в иное, пребывающее и с Богом, и с себе подобными, и с собою --

в состоянии войны. Относиться к первой категории значит  принадлежать  небу,

то  есть  вкушать  радость  и мир, обретать знание и силу. Быть же существом

второй категории означает терзаться безумием и страхом, страдать  от  гнева,

бессилия  и вечного одиночества. Каждый из нас в каждый данный момент своего

существования движется либо в том, либо в другом направлении.

     В этом -- объяснение одной особенности, которая  постоянно  озадачивала

меня  у христианских авторов: в иной момент они кажутся крайне строгими, а в

иной -- чересчур снисходительными и  либеральными.  Они  говорят  о  грешных

мыслях  как  о  чем-то невероятно серьезном; а затем, касаясь самых страшных

убийц и предателей, заявляют:  стоит  им  только  раскаяться,  и  они  будут

прощены. Позднее я пришел к выводу, что они правы. Ведь их мысли прикованы к

той  зарубке, которую оставляет каждый наш поступок на крошечной, но главной

части человеческого "я"; никто в этой жизни его не видит, но  все  мы  будем

терзаться  или  --  наоборот -- наслаждаться им вечно. Один человек занимает

такое положение, что его гнев приведет к кровопролитию и гибели тысяч людей.

Положение другого таково, что, каким бы гневом он ни пылал,  над  ним  будут

только  смеяться.  Однако маленькая зарубка на внутреннем "я" каждого из них

может быть одинаковой в обоих случаях. Каждый из них причинил себе  вред,  и

если  каждый  из  них  не покается, то в следующий раз ему будет еще труднее

противиться искушению гнева, и с каждым  новым  разом  гнев  его  будет  все

яростнее. Однако если каждый из них всерьез, по-настоящему обратится к Богу,

то  сумеет  выпрямить вывих, который исказил его внутреннее "я"; и каждый из

них в конечном счете обречен, если не сделает этого. Масштабы поступка,  как

они видятся со стороны, роли не играют.

     И  еще  одно, последнее. Помните, я говорил, что правильное направление

ведет не только к миру, но и к знанию. По мере того как  человек  становится

лучше, он яснее видит то зло, которое еще остается в нем; становясь же хуже,

меньше  замечает  его в себе. Умеренно плохой человек знает, что он не очень

хорош, тогда как человек, насквозь испорченный, полагает, что с  ним  все  в

порядке.  О  том,  что это так, говорит нам здравый смысл. Вы понимаете, что

значит  спать,  когда  бодрствуете,  а   не   когда   спите.   Вы   заметите

арифметические  ошибки,  когда  голова  ваша  работает  четко  и ясно; делая

ошибки, вы их не  замечаете.  Вы  можете  понять  природу  опьянения  только

трезвым,  а не когда пьяны. Хорошие люди знают и о добре, и о зле; плохие не

знают ни о том, ни о другом.

НРАВСТВЕННОСТЬ В ОБЛАСТИ ПОЛА

     А теперь мы  должны  рассмотреть,  как  относится  христианская  мораль

(нравственность)  к  вопросу  половых  отношений  и  что  христиане называют

добродетелью целомудрия. Христианское правило целомудрия не следует путать с

общественными  правилами   скромности,   приличия   или   благопристойности.

Общественные  правила  приличия  устанавливают,  до какого предела допустимо

обнажать человеческое тело, каких тем прилично касаться в разговоре и  какие

выражения  употреблять  в соответствии с обычаями данного социального круга.

Таким образом, нормы целомудрия одни и  те  же  для  всех  христиан  во  все

времена,  правила  приличия  меняются.  Девушка  с  Тихоокеанских  островов,

которая едва-едва прикрыта  одеждой,  и  викторианская  леди,  облаченная  в

длинное  платье,  закрытое до самого подбородка, могут быть в равной степени

приличными, скромными или благопристойными, согласно стандартам общества,  в

котором  они  живут;  и обе, независимо от одежды, которую носят, могут быть

одинаково целомудренными (или, наоборот,  нескромными).  Отдельные  слова  и

выражения,  которыми целомудренные женщины пользовались во времена Шекспира,

можно было бы услышать в девятнадцатом веке только  от  женщины,  потерявшей

себя.  Когда  люди  нарушают  правила  пристойности, принятые в их обществе,

чтобы разжечь страсть в себе или в других, они совершают преступление против

нравственности.  Но  если  они  нарушают  эти  правила  по  небрежности  или

невежеству, то повинны лишь в плохих манерах. Если, как часто случается, они

нарушают  эти правила намеренно, чтобы шокировать или смутить других, это не

обязательно говорит об их нескромности, скорее -- об их недоброте.

     Только  недобрый  человек  испытывает  удовольствие,  ставя  других   в

неловкое  положение.  Я  не  думаю,  чтобы чрезмерно высокие и строгие нормы

приличия служили доказательством  целомудрия  или  помогали  ему;  и  потому

значительное  упрощение  и  облегчение этих норм в наши дни рассматриваю как

явление положительное.

     Однако тут есть и неудобство: люди различных возрастов и несхожих типов

признают различные стандарты  приличия.  Создается  большая  неразбериха.  Я

думаю,  пока  она  остается  в  силе, старым людям или людям со старомодными

взглядами следует очень осторожно судить о молодежи. Они  не  должны  делать

вывод,  что  молодые  или  "эмансипированные" люди испорчены, если (согласно

старым стандартам) они ведут себя неприлично. И наоборот, молодым  людям  не

следует  называть  старших  ханжами  или пуританами из-за того, что, те не в

состоянии с легкостью принять новые стандарты. Подлинное  желание  видеть  в

других  все  хорошее,  что  в  них  есть,  и делать все возможное, чтобы эти

"другие" чувствовали себя как можно легче и удобнее, привело  бы  к  решению

большинства подобных проблем.

     Целомудрие  -- одна из наименее популярных христианских добродетелей. В

этом вопросе нет исключений; христианское правило  гласит:  "Либо  женись  и

храни  абсолютную  верность  супруге  (или  супругу),  либо  соблюдай полное

воздержание". Это настолько трудное правило, и  оно  настолько  противоречит

нашим  инстинктам, что напрашивается вывод: либо не право христианство, либо

с нашими половыми инстинктами в их теперешнем состоянии что-то не в порядке.

Либо то, либо другое. И конечно, будучи христианином, я считаю, что  неладно

с нашими половыми инстинктами.

     Но  так  считать  у  меня  есть  и другие основания. Биологическая цель

сексуальных отношений  --  это  дети,  как  биологическая  цель  питания  --

восстановление  нашего  организма.  Если  мы будем есть, когда нам хочется и

сколько нам хочется, то, скорее всего,  мы  будем  есть  слишком  много,  но

все-таки  не  катастрофически  много.  Один  человек может есть за двоих, но

никак не за десятерых. Аппетит переходит границу биологической цели,  но  не

чрезмерно.  А  вот если молодой человек даст волю своему половому аппетиту и

если в результате каждого акта будет рождаться ребенок, то в течение  десяти

лет  этот  молодой человек сможет заселить своими потомками небольшой город.

Этот вид  аппетита  несоразмерно  выходит  за  границу  своих  биологических

функций.  Рассмотрим  это  с  другой  стороны. На представление стриптиза вы

можете легко собрать огромную толпу.  Всегда  найдется  достаточно  желающих

посмотреть,  как  раздевается  на  сцене женщина. Предположим, мы приехали в

какую-то страну, где театр  можно  заполнить  зрителями,  собравшимися  ради

довольно  странного  спектакля:  на  сцене стоит блюдо, прикрытое салфеткой,

затем салфетка начинает медленно подниматься,  постепенно  открывая  взгляду

содержимое  блюда; и перед тем как погаснут театральные огни, каждый зритель

может увидеть, что на блюде лежит баранья отбивная или кусок ветчины.  Когда

вы  увидите  все  это,  не придет ли вам в голову, что у жителей этой страны

что-то неладное с аппетитом? Ну а  если  кто-то,  выросший  в  другом  мире,

увидел  бы  сцену  стриптиза,  не  подумал  ли  бы  он,  что с нашим половым

инстинктом что-то не в порядке?

     Один критик заметил, что, если бы он обнаружил страну,  где  пользуется

популярностью  этакий  акт "стриптиза", он решил бы, что народ в этой стране

голодает. Критик хотел  сказать,  что  увлечение  стриптизом  похоже  не  на

половое  извращение,  но  скорее на половое голодание. Я согласен с ним, что

если  в  какой-то  неизвестной  стране  люди  проявляют  живой   интерес   к

упомянутому  "стриптизу" отбивной, то одним из объяснений мог бы быть голод.

Однако сделаем следующий шаг и проверим нашу гипотезу,  выяснив,  много  или

мало  пищи потребляет житель предполагаемой страны. Если наблюдения покажут,

что едят здесь немало, нам придется отказаться от первоначальной гипотезы  и

поискать  другое объяснение. Так и с зависимостью между половым голоданием и

интересом  к  стриптизу:  мы  должны  выяснить,   превосходит   ли   половое

воздержание нашего века половое воздержание других столетий, когда стриптиза

не  было. Такого воздержания мы не находим. Противозачаточные средства резко

снизили риск, связанный с половыми излишествами, и ответственность за них  и

в  пределах  брака,  и  вне  его;  общественное  мнение  стало гораздо более

снисходительным к незаконным связям и даже к  извращениям  по  сравнению  со

всеми  остальными  веками  с  послеязыческих  времен.  К  тому же гипотеза о

"половом голодании" не единственно возможное объяснение. Каждый  знает,  что

половой  аппетит,  как  и  всякий другой, стимулируется излишествами. Вполне

возможно, что голодающий много думает о еде. Но то же самое делает и обжора.

     И еще одно, третье соображение. Немногие желают есть то, что  пищей  не

является,  или  делать с пищей что-либо другое, а не есть ее. Иными словами,

извращенный  аппетит  к  пище  --  вещь  крайне  редкая.  А  вот  извращения

сексуальные  --  многочисленны, пугающи и с трудом поддаются лечению. Мне не

хотелось бы вдаваться во все эти детали, но придется. Делать это  приходится

потому, что в последние двадцать лет нас день за днем кормили отборной ложью

о  сексе.  Нам  повторяли до тошноты, что половое желание в такой же степени

правомерно, как и любое другое естественное желание; нас убеждали, что, если

только мы откажемся от глупой викторианской идеи подавлять это желание,  все

в  нашем человеческом саду станет прекрасно. Это -- неправда. Как только вы,

отвернувшись от пропаганды, переведете взгляд на факты, вы увидите, что  это

ложь.

     Вам  говорят, что половые отношения пришли в беспорядок из-за того, что

их подавляли. Но в последние 20 лет их не подавляют. О них судачат  повсюду,

весь  день  напролет,  а  они  все  еще  не  пришли в норму. Если вся беда в

подавлении секса, в замалчивании, то с наступлением свободы проблема  должна

бы  разрешиться.  Однако  этого не случилось. Я считаю, что все было как раз

наоборот: когда-то, в самом начале, люди начали обходить этот вопрос  именно

из-за  того,  что  он  выходил  из-под  контроля,  превращался  в чудовищную

неразбериху.

     Современные люди говорят: "В половых отношениях нет ничего постыдного".

Под этим они могут подразумевать две вещи. Они могут иметь в виду,  что  нет

ничего   постыдного   как   в   том,  что  человечество  воспроизводит  себя

определенным  способом,  так  и  в  том,  что   способ   этот   сопряжен   с

удовольствием.  Если  так,  то  они  правы.  Христианство  полностью  с этим

согласно.  Беда  не  в  самом  способе  и  не  в  удовольствии.  В   старину

христианские  учителя  говорили:  "Если  бы  человек  не  пал, то получал бы

гораздо больше удовольствия от половых отношений,, чем получает  теперь".  Я

знаю,  что  некоторые туповатые христиане создали впечатление, будто с точки

зрения христианства половые отношения, тело, физические удовольствия --  зло

сами   по  себе.  Эти  люди  совершенно  не  правы.  Христианство  --  почти

единственная из великих религий,  которая  одобрительно  относится  к  телу,

которая  считает,  что  материя  -- это добро, что Сам Бог однажды облекся в

человеческое тело, что нам будет дано какое-то новое тело даже на небесах  и

это  новое  тело  станет существенной составной частью нашего счастья, нашей

красоты, нашей силы. Христианство возвеличило брак больше, чем любая  другая

религия,  и  почти  все  величайшие поэмы о любви написаны христианами. Если

кто-нибудь говорит, что  половые  отношения  --  зло,  христианство  тут  же

возражает.

     Однако  когда  сегодня  люди  говорят: "В половых отношениях нет ничего

постыдного", они могут подразумевать, что нет ничего предосудительного в том

положении, в котором пребывают эти отношения сегодня. Если они это  имеют  в

виду,  то,  я  думаю,  они  не  правы. Я считаю, что сегодняшнее положение с

сексом -- весьма и весьма постыдное. Нет  ничего  постыдного  в  наслаждении

едой; но было бы крайне позорно для человечества, если бы половина населения

земного шара сделала пишу главным интересом в своей жизни и проводила время,

глядя  на картинки, изображающие съедобное, облизываясь и пуская слюну. Я не

хочу сказать, что мы с вами лично ответственны за сложившуюся  ситуацию.  Мы

страдаем  от  искаженной наследственности, которую передали нам наши предки.

Кроме того, мы выросли под гром пропаганды невоздержания.  Существуют  люди,

которые  ради  прибыли  желают,  чтобы наши половые инстинкты были постоянно

возбуждены, потому что человек, одержимый  навязчивой  идеей  или  страстью,

едва  ли  способен  удержаться от расходов на ее удовлетворение. Бог знает о

нашем положении и, когда  Он  будет  нас  судить,  примет  во  внимание  все

трудности,  которые  нам  приходилось  преодолевать.  Важно только, чтобы мы

искренне и настойчиво желали преодолеть эти трудности.

     Мы не можем исцелиться прежде, чем захотим. Те,  которые  действительно

ищут  помощи,  получают  ее. Но многим современным людям даже пожелать этого

трудно. Легко думать, будто мы хотим чего-то,  когда  на  самом  деле  вовсе

этого не хотим. Давно еще один известный христианин сказал, что когда он был

молодым,  то  постоянно  молился,  чтобы Бог наделил его целомудрием. И лишь

много лет спустя он осознал, что, пока его губы шептали: "О Господи,  сделай

меня  целомудренным",  сердце  втайне  добавляло:  "Только,  пожалуйста,  не

сейчас". То же самое может случиться и с молитвами о других добродетелях.

     Существуют три причины, почему в настоящее время  нам  особенно  трудно

желать целомудрия; я уже не говорю о том, чтобы достичь его.

     Во-первых,  наша  искаженная  природа,  бесы,  искушающие  нас,  и  вся

современная пропаганда похоти,  объединившись,  внушают  нам,  что  желания,

которым  мы противимся, так естественны и разумны и направлены на укрепление

нашего здоровья, что сопротивление им -- своего рода  ненормальность,  почти

извращение.  Афиша  за  афишей, фильм за фильмом, роман за романом связывают

склонность к половым излишествам с  физическим  здоровьем,  естественностью,

молодостью,  открытым и веселым характером. Подобная параллель -- лжива. Как

всякая сильно действующая  ложь,  она  замешана  на  правде,  о  которой  мы

говорили  выше:  половое  влечение  само по себе (за исключением излишеств и

извращений) -- нормальный и здоровый инстинкт. Ложь -- в предположении,  что

любой  половой  акт, которого вы желаете в данный момент, здоров и нормален.

Даже если оставить христианство  в  стороне,  с  точки  зрения  элементарной

логики  это  лишено  смысла.  Ведь очевидно, что уступка всем нашим желаниям

ведет к импотенции, болезням, ревности, лжи  и  всему  тому,  что  никак  не

согласуется  со  здоровьем,  веселым  нравом  и  открытостью.  Чтобы достичь

счастья даже в этом мире, необходимо  быть  как  можно  более  воздержанным.

Поэтому  нет  оснований  считать,  что  любое  сильное желание естественно и

разумно. Каждому здравомыслящему  и  цивилизованному  человеку  должны  быть

присущи  какие-то  принципы,  руководствуясь  которыми  он одни свои желания

осуществляет, другие отвергает. Один человек  руководствуется  христианскими

принципами,  другой  --  гигиеническими,  третий  --  социальными. Настоящий

конфликт  происходит  не  между  христианством   и   "природой",   а   между

христианскими   принципами   и  принципами  контроля  над  "природой".  Ведь

"природу"  (то  есть  естественные  желания)  так   или   иначе   приходится

контролировать,  если  мы  не желаем разрушить свою жизнь. Следует признать,

что христианские принципы  строже  других.  Но  христианство  само  помогает

верующему  в  соблюдении  их,  тогда  как при соблюдении других принципов вы

никакой внешней помощи не получаете.

     Во-вторых, многих людей отпугивает самая мысль  о  том,  чтобы  всерьез

следовать  христианским  принципам  целомудрия, ибо они считают (прежде, чем

попробовали), что это невозможно. Но, испытывая что бы то  ни  было,  нельзя

думать о том, возможно это или нет. Ведь над экзаменационной задачей человек

не  раздумывает,  но  старается  сделать  все,  на  что способен. Даже самый

несовершенный ответ будет как-то оценен; но если он  вообще  не  ответит  на

вопрос,  то и оценки не получит. Не только на экзаменах, но и на войне, либо

занимаясь альпинизмом, или когда учатся кататься  на  коньках,  плавать  или

ездить  на  велосипеде,  даже застегивая тугой воротник замерзшими пальцами,

люди  часто  совершают  то,  что  казалось  невозможным  прежде,   чем   они

попробовали.   Поразительно,   на   что   мы   способны,   когда  заставляет

необходимость.

     Мы можем быть  уверены  в  том,  что  совершенного  целомудрия,  как  и

совершенного  милосердия,  не  достигнуть  одними человеческими усилиями. Вы

должны попросить Божьей помощи. Но даже после того,  как  вы  ее  попросили,

долгое  время  вам  может  казаться,  что  вы  этой  помощи не получаете или

получаете ее недостаточно. Не падайте духом. Всякий раз, когда  оступаетесь,

просите  прощения,  собирайтесь с духом и делайте новую попытку. Очень часто

поначалу Бог дает не самую добродетель, а силы на все новые и новые попытки.

Какой  бы  важной  добродетелью  ни  было  целомудрие  (или  храбрость,  или

правдивость,  или  любое  другое достоинство), самый процесс развивает в нас

такие душевные навыки, которые еще важнее. Этот процесс освобождает  нас  от

иллюзий  об  эффективности  собственных  усилий и учит во всем полагаться на

Бога. Мы учимся, с одной стороны, тому, что не  можем  полагаться  на  самих

себя  даже  в  наши лучшие моменты, а с другой -- тому, что и в случае самых

ужасных неудач нам не  следует  отчаиваться,  потому  что  неудачи  наши  --

прощены.  Единственной  роковой  ошибкой для нас было бы успокоиться на том,

что мы есть, не стремясь к совершенству;

     В-третьих,  люди  часто  превратно  понимают  то,  что   в   психологии

называется   "подавлением".   Психология   учит,  что  "подавляемые  половые

инстинкты" представляют из себя серьезную опасность. Но слово  "подавляемые"

-- технический  термин.  Оно  не  значит "пренебрегаемые" или "отвергаемые".

Подавленное желание или мысль отбрасывается в  наше  подсознание  (обычно  в

очень раннем возрасте) и может возникнуть в сознании только в видоизмененной

до неузнаваемости форме. Подавленные половые инстинкты могут проявляться как

нечто,  не  имеющее к сексу никакого отношения. Когда подросток или взрослый

человек сопротивляется какому-то осознанному желанию, он ни в коей  мере  не

создает для себя опасности "подавления". Напротив, те, кто серьезно пытаются

хранить  целомудрие,  лучше осознают половую сторону своей природы и знают о

ней  гораздо  больше,  чем  другие  люди.  Они  познают  свои  желания,  как

Веллингтон   знал   Наполеона  или  как  Шерлок  Холме  знал  Мориарти;  они

разбираются в них, как крысолов  в  крысах,  а  слесарь-водопроводчик  --  в

протекающих трубах. Добродетель -- пусть даже не достигнутая, но желаемая --

приносит свет, излишества лишь затуманивают сознание.

     И  наконец, несмотря на то что мне пришлось так долго говорить о сексе,

я хочу, чтобы вы ясно поняли: центр христианской морали --  не  здесь.  Если

кто-нибудь  полагает,  что отсутствие целомудрия христиане считают наивысшим

злом, то он заблуждается. Грехи  плоти  --  очень  скверная  штука,  но  они

наименее  серьезные  из всех грехов. Самые ужасные, вредоносные удовольствия

чисто духовны: это удовольствие соблазнять других на зло; желание навязывать

другим свою волю, клеветать, ненавидеть, стремиться к  власти.  Ибо  во  мне

живут  два  начала,  соперничающие  с  тем "внутренним человеком", которым я

должен стремиться стать. Это -- животное начало и дьявольское. Последнее  --

наихудшее  из  них.  Вот  почему  холодный  самодовольный  педант, регулярно

посещающий церковь, может быть гораздо ближе  к  аду,  чем  проститутка.  Но

конечно, лучше всего не быть ни тем, ни другой.