Лион Фейхтвангер

Иудейская война

                                                                                                                                                                      

 

   Как только Тит вернулся в Кесарию,  он  начал  настаивать,  чтобы  отец

наконец начал осаду Иерусалима. Он был необычно резок. Уверял, что  больше

этого  выносить  не  в  состоянии.  Ему  стыдно  перед  офицерами.   Такое

бесконечное  промедление  может  быть  истолковано  только  как  слабость.

Римский престиж на Востоке поколеблен. Осторожность Веспасиана граничит  с

трусостью. Госпожа Кенида слушала важно и неодобрительно.

   - Чего вы, собственно, хотите, Тит? Вы  действительно  настолько  глупы

или только прикидываетесь?

   Тит  раздраженно  возразил,  что   госпоже   Кениде   столь   печальной

двойственности, увы, не припишешь! Нельзя  от  нее  требовать,  чтобы  она

понимала достоинство солдата. Веспасиан надвинулся на Тита всем телом:

   - А от тебя, мой мальчик, я требую, чтобы ты немедленно извинился перед

Кенидой.

   Кенида осталась невозмутимой.

   - Он прав, у меня действительно мало чувства собственного  достоинства.

У молодежи оно всегда популярнее, чем разум. Но все же он  должен  понять,

что только кретин способен отдать свое войско при таком положении вещей.

   Веспасиан спросил:

   - Это тебя в Тивериаде так настроили, мой мальчик? Один идет  на  смену

другому. Мне всего шестьдесят. С десяток  годков  придется  тебе  все-таки

потерпеть.

   Когда Тит ушел, Кенида обрушилась  на  всю  эту  тивериадскую  сволочь.

Конечно,  за  Титом  стоят  евреи.  Этот  тихоня  Агриппа,  спесивая  пава

Береника, грязный, жуткий Иосиф. Лучше бы Веспасиан  отстранил  весь  этот

восточный  сброд  и  прямо,  по-римски,  договорился  с  Муцианом,  Маршал

внимательно слушал ее. Затем сказал:

   - Ты умница, решительная женщина, моя старая лохань! Но Востока  ты  не

понимаешь. На этом Востоке я без денег и ловкости моих  евреев  ничего  не

добьюсь. На этом Востоке самые извилистые пути  скорее  всего  приводят  к

цели.

   Пришла весть,  что  Северная  армия  провозгласила  императором  своего

вождя, Вителлия.  Отон  был  свергнут,  сенат  и  римский  народ  признали

Вителлия новым императором. С тревогой  взирал  Рим  на  Восток,  и  новый

владыка, кутила и флегматик, вздрагивал всякий раз, когда упоминалось  имя

восточного вождя. Но  Веспасиан  делал  вид,  будто  ничего  не  замечает.

Спокойно, решительно привел он свои легионы к присяге новому императору, и

неуверенно и недовольно последовали его  примеру  в  Египте  -  губернатор

Тиберий Александр, в Сирии  -  губернатор  Муциан.  Со  всех  сторон  люди

нажимали на Веспасиана. Но он прикидывался непонимающим и в  каждом  слове

был лоялен.

   Западному императору пришлось, чтобы укрепить свою власть, ввести и Рим

мощные войсковые соединения, четыре Нижнерейнских, оба Майнцских легиона и

сорок шесть вспомогательных полков. Веспасиан  щурился,  прицеливался.  Он

был хорошим стратегом, и он знал, что  со  ста  тысячами  деморализованных

солдат в таком городе,  как  Рим,  хорошего  ждать  нечего.  Эти  солдаты,

провозгласившие Вителлия императором, ждали награды. Денег было мало, да и

Веспасиан, учитывая настроение армии, отлично понимал, что одними деньгами

ее не удовлетворишь. Солдаты  только  что  отбыли  утомительную  службу  в

Германии, теперь они  прибыли  в  Рим  и  рассчитывали  на  более  высокое

жалованье и более короткие сроки службы  в  столичной  гвардии.  Добившись

власти, Вителлий еще сможет перевести двадцать  тысяч  человек  в  римский

гарнизон, ну, а куда он денет остальных?  В  Восточной  армии  ходили  все

более  упорные  слухи,  что  Вителлий  хочет  отправить  этих  солдат,   в

благодарность за их помощь, на теплый, прекрасный Восток. Когда  Восточная

армия  была  приведена  к  присяге,  то   обязательные   в   этом   случае

приветственные клики в честь нового властителя прозвучали весьма жидко;  а

теперь войска  уже  не  скрывали  своего  озлобления.  Устраивали  сходки,

бранились, заявляли,  что  тем,  кто  попробует  отправить  их  в  суровую

Германию или в проклятую Англию, не поздоровится. Представители власти  на

Востоке слушали их с удовольствием. Когда офицеры расспрашивали, что же  в

этих слухах о перегруппировке армии правда, они молчали,  многозначительно

пожимали плечами. Из Рима приходили все  более  тревожные  вести.  Финансы

были в безнадежном состоянии, хозяйство  разваливалось;  по  всей  Италии,

даже в столице, начались грабежи; новый,  плохо  организованный  двор  был

ленив, расточителен; империи грозила гибель. Негодование на Востоке росло.

Тиберий Александр и царь Агриппа  разжигали  это  негодование  деньгами  и

слухами.  Теперь  все  обширные  земли  от  Нила  до  Евфрата  были  полны

разговорами   о   пророчествах   относительно   Веспасиана;   удивительное

предсказание, сделанное при свидетелях пленным еврейским генералом Иосифом

бен Маттафием римскому маршалу, было у всех на устах: "Спаситель придет из

Иудеи". Когда Иосиф,  все  еще  закованный  в  цепи,  проходил  по  улицам

Кесарии, вокруг него возникал почтительный, тихий гул голосов.

 

 

   Волшебно ясен и ярок был  воздух  в  начале  этого  лета  на  побережье

Иудейского моря. Веспасиан смотрел ясными серыми глазами в  даль  сияющего

озера, прислушивался, ждал. В эти дни он стал молчаливее, его суровое лицо

сделалось еще более суровым, властным, негибкое тело выпрямилось, весь  он

как будто вырос. Он изучал депеши из Рима. По всей империи идет  брожение,

финансы расшатаны,  войско  разложилось,  безопасности  граждан  -  конец.

Спаситель придет из Иудеи. Но Веспасиан сжимал узкие губы, держал  себя  в

руках. События должны созреть, пусть они сами приблизятся к нему.

   Кенида ходила вокруг  этого  коренастого  человека,  разглядывала  его.

Никогда еще не  было  у  него  тайн  от  нее;  теперь  он  стал  скрытным,

непонятным. Она растерялась, и она очень любила его.

   Она написала Муциану нескладное, по-хозяйски озабоченное  письмо.  Ведь

вся Италия ждет, чтобы  Восточная  армия  встала  на  спасение  родины.  А

Веспасиан ничего не делает, не говорит ни слова, ничего не  предпринимает.

Находись они в  Италии,  она,  наверно,  запротестовала  бы  против  такой

странной флегматичности; но в этой проклятой непонятной Иудее теряешь  все

точки опоры. Она настоятельно просит Муциана как римлянка римлянина, чтобы

он, с присущим ему умом и энергией, растормошил Веспасиана.

   Это письмо было написано в конце мая. А в начале июня Муциан приехал  в

Кесарию. Он тоже сразу заметил, насколько изменился маршал. С  завистливым

и тайным уважением видел он, как рос  этот  человек  по  мере  приближения

великих событий. Не без восхищения шутил он по поводу его  тяжеловесности,

крепости, коренастости.

   - Вы философствуете, мой друг, - сказал он. - Но  я  убедительно  прошу

вас, не философствуйте слишком долго. - И  он  ткнул  палкой  в  незримого

противника.

   Его тянуло нарушить  трезвое  спокойствие  маршала,  неожиданным  ходом

сбить его с позиций. Давняя зависть грызла Муциана. Но теперь было слишком

поздно. Теперь армия сделала ставку на другого, и ему  приходилось  только

маршировать в тени этого другого. Он это понял, сдержался,  стал  помогать

другому. Позаботился о том, чтобы слухи относительно  замены  сирийских  и

иудейских войск западными  усилились.  Уже  называли  определенные  сроки.

Легионы должны были выступить якобы в начале июля.

   В середине июня  к  Веспасиану  явился  Агриппа.  Он  опять  побывал  в

Александрии, у своего друга и  родственника  Тиберия  Александра.  По  его

словам, весь Восток недоволен Вителлием. Потрясенные грозными  вестями  из

Рима, Египет и обе Азии ждут в бурной и тоскливой тревоге, чтобы осененный

милостью божьей спаситель наконец взялся за дело. Веспасиан не  отозвался,

смотрел на Агриппу, спокойно молчал; тогда Агриппа продолжал с непривычной

энергией; есть люди, наделенные крепкой волей, готовые  выполнить  веление

божье.  Насколько  ему  известно,  египетский  генерал-губернатор  Тиберий

Александр собирается 1 июля привести свои войска к присяге Веспасиану.

   Веспасиан старался держать себя в  руках,  но  все  же  засопел  ужасно

громко и  взволнованно.  Он  прошелся  несколько  раз  по  комнате;  затем

заговорил, и слова его были скорее словами благодарности, чем угрозы:

   - Послушайте, царь Агриппа, а ведь я  должен  был  бы  в  таком  случае

отнестись к вашему родственнику Тиберию Александру как к изменнику.  -  Он

подошел к Агриппе вплотную, положил ему обе руки на плечи, обдал ему  лицо

своим шумным дыханием, сказал с  непривычной  сердечностью:  -  Мне  очень

жаль, царь Агриппа, что я смеялся над вами, когда вы не захотели есть рыбу

из Генисаретского озера.

   Агриппа сказал:

   - Пожалуйста, рассчитывайте на нас, император Веспасиан, наши сердца  и

все наши средства - в вашем распоряжении.

   Июнь шел к концу. Повсюду  на  Востоке  распространились  слухи,  будто

император Отон непосредственно перед тем, как лишить себя  жизни,  написал

Веспасиану письмо, заклиная стать его преемником, спасти империю.  Однажды

Веспасиан действительно нашел в прибывшей почте это письмо.  Ныне  мертвый

Отон обращался к полководцу  Восточной  армии,  вдохновенно  и  настойчиво

убеждая отомстить за него негодяю Вителлию, восстановить порядок, не  дать

Риму погибнуть. Веспасиан внимательно прочел послание.  Он  сказал  своему

сыну Титу, что Тит действительно великий  художник,  его  мастерства  надо

просто опасаться.  Он  боится,  что,  проснувшись  однажды  утром,  найдет

документ, в котором назначает императором Тита.

   Настала четвертая  неделя  июня.  Напряжение  становилось  невыносимым.

Кенида, Тит, Муциан,  Агриппа,  Береника  вконец  изнервничались  и  бурно

требовали от Веспасиана, чтобы он  решился.  Но  сдвинуть  с  места  этого

тяжеловесного человека им не удалось.  Он  отвечал  уклончиво,  ухмылялся,

острил, выжидал.

 

 

   В ночь с 27 на 28 июня Веспасиан в большой тайне от всех вызвал к  себе

Иоханана бен Заккаи.

   - Вы человек очень ученый, - сказал он. - Прошу вас, просветите меня  и

дальше относительно сущности вашего народа и  его  веры.  Есть  ли  у  вас

какой-нибудь основной закон, золотое правило, к которому можно свести  все

эти ваши до жути многочисленные законы?

   Ученый богослов покивал головой, закрыл глаза, сообщил:

   - Сто лет назад жили среди нас двое очень знаменитых ученых,  Шаммай  и

Гиллель. Однажды к Шаммаю пришел неиудей и сказал, что  желает  перейти  в

нашу веру, если Шаммай успеет сообщить ему самую суть этой веры,  пока  он

будет в силах стоять на одной ноге. Доктор Шаммай  рассердился  и  прогнал

его. Тогда неиудей пошел к Гиллелю. Доктор Гиллель снизошел к его просьбе.

Он сказал: "Не делай другим того, чего ты не хочешь, чтобы  делали  тебе".

Это все.

   Веспасиан глубоко задумался. Он сказал:

   - Хорошее правило, но едва ли можно с его  помощью  держать  в  порядке

большое государство. Раз у вас есть такие правила, лучше бы вы  занимались

писанием хороших книг, а политику предоставили нам.

   - Вы, консул Веспасиан,  высказываете,  -  согласился  иудей,  -  точку

зрения, на которой всегда стоял ваш слуга, Иоханан бен Заккаи.

   - Я полагаю, доктор и господин мой, -  продолжал  римлянин,  -  что  вы

лучший человек в этой стране. Мне важно, чтобы вы поняли  мои  побуждения.

Поверьте мне, я сравнительно редко  бываю  негодяем  -  только  когда  это

безусловно необходимо. Разрешите мне  сказать  вам,  что  я  против  вашей

страны решительно ничего не  имею.  Но  хороший  крестьянин  обносит  свои

владения забором. Нам нужно иметь забор вокруг империи. Иудея  -  это  наш

забор от арабов и парфян. К сожалению, когда вас предоставляют самим себе,

вы шаткая ограда. Поэтому нам приходится самим стать на ваше место. Вот  и

все. А что вы делаете помимо этого, нас  не  интересует.  Оставьте  нас  в

покое, и мы вас оставим в покое.

   Несмотря на увядшее, морщинистое лицо, глаза  Иоханана  были  светлы  и

молоды.

   - Неприятно только одно, - сказал он, - что ваш забор проходит как  раз

по нашей земле. Забор-то  очень  широкий,  и  от  нашей  страны  мало  что

остается. Но пусть, стройте ваш забор. Только одно: нам тоже нужен  забор.

Другой забор - забор вокруг  закона.  То,  о  чем  я  вас  просил,  консул

Веспасиан, и есть этот забор. В сравнении с вашим он, конечно,  скромен  и

незначителен: несколько ученых и маленький университет. Мы не будем мешать

вашим  солдатам,  а  вы  дадите  нам  университет  в  Ямнии.   Вот   такой

университетик, - добавил он настойчиво и показал своими крошечными ручками

размеры этого университета.

   - Кажется, ваше предложение  не  лишено  смысла,  -  медленно  произнес

Веспасиан. Он поднялся, он вдруг резко изменился.  Верным  чутьем  Иоханан

тотчас понял  значение  этой  перемены.  До  сих  пор  старый  покладистый

сабинский  крестьянин  беседовал  со  старым   покладистым   иерусалимским

богословом: теперь это Рим говорил о Иудеей.

   - Будьте готовы,  -  сказал  маршал,  -  принять  от  меня  послезавтра

документы с согласием на ваше требование. И затем будьте так добры, доктор

и господин мой, передать мне в совершенно точной формулировке заявление  о

верноподданстве вместе с печатью Великого совета.

   На второй день после  этого  Веспасиан  созвал  на  кесарийском  форуме

торжественное  собрание.   Присутствовали   представители   оккупированной

римлянами области и делегации  от  всех  полков.  Все  были  уверены,  что

наконец-то последует столь ожидаемое  войсками  провозглашение  Веспасиана

императором. Вместо этого на ораторской  трибуне  форума  появился  маршал

вместе с Иохананом бен Заккаи. Один из высших чиновников-юристов заявил, а

глашатай повторил его слова  звучным  голосом,  что  восставшая  провинция

признала свою неправоту и покаянно возвращается под протекторат  сената  и

римского народа. В знак этого  верховный  богослов,  Иоханан  бен  Заккаи,

передает маршалу  документы  и  печать  Высшего  иерусалимского  храмового

управления.  Иудейскую  войну,  ведение  которой  империя   возложила   на

полководца Тита Флавия Веспасиана, следует тем самым  считать  оконченной.

Оставшееся еще не завершенным  усмирение  Иерусалима  -  дело  полицейских

властей. Солдаты переглядывались,  удивленные,  разочарованные.  А  они-то

надеялись, что провозгласят своего маршала императором,  их  судьба  будет

обеспечена,  а  может  быть,  они  получат  и  награду.  Вместо  этого  им

предлагали быть  свидетелями  при  совершении  юридического  акта.  Будучи

римлянами, они знали, что документы и юридическая  форма  -  вещь  важная,

однако смысла этого сообщения они все же не видели. Только очень  немногие

- Муциан, Кенида, Агриппа - поняли, к чему все это клонится. Они понимали,

что столь  деловому  человеку,  как  Веспасиан,  было  важно,  прежде  чем

вернуться в Рим императором, получить от противника документы и  печать  в

знак того, что свою задачу он выполнил.

   Итак,  лица  солдат  вытянулись,  они  стали  громко  роптать.   Однако

Веспасиан хорошо вымуштровал свои войска,  и,  когда  им  пришлось  теперь

торжественно приветствовать заключение мира, они придали своим лицам  даже

радостное выражение, как предписывалось в таких случаях  военным  уставом.

Итак, армия продефилировала  перед  малорослым  иерусалимским  богословом.

Последовали военные значки и знамена. Римские легионы приветствовали  его,

подняв руку с вытянутой ладонью.

   Разве Иосифу не  пришлось  уже  когда-то  видеть  нечто  подобное?  Так

чествовали в Риме перед Нероном одного восточного царя, но его сабля  была

забита в ножны. Теперь римская  армия  чествовала  еврейскую  божественную

мудрость, но лишь после того, как сломала  меч  Иудеи.  Иосиф  смотрел  на

зрелище  из  уголка  большой  площади,  он  стоял  совсем  позади,   среди

простонародья и рабов, они толкали, теснили его, кричали. Он смотрел прямо

перед собой, не двигаясь.

   А древний старичок все еще стоял на трибуне; потом, когда  он,  видимо,

устал, ему принесли кресло. Все вновь и вновь подносил  он  руку  ко  лбу,

кланялся, благодарил, кивал увядшей головкой, чуть улыбаясь.

 

 

   По окончании  церемонии  армия  была  взбешена.  Муциан  и  Агриппа  не

сомневались в том, что Веспасиан нарочно разжег  негодование  войска.  Они

накинулись на него, доказывая, что  плод  уже  перезрел  и  маршал  должен

наконец провозгласить себя императором. Когда он и на этот раз  прикинулся

наивным и нерешительным, они послали к нему Иосифа бей Маттафия.

   Стояла прохладная приятная ночь, с моря дул свежий ветер, но Иосиф  был

полон горячего, трепетного волнения.  Ведь  дело  шло  о  том,  чтобы  его

римлянин стал императором, - а он, Иосиф, немало этому  способствовал.  Он

не  сомневался,  что  ему  удастся  довести   колеблющегося   маршала   до

определенного решения. Конечно, его колебания не что иное, как  обдуманная

оттяжка. Подобно тому, как бегуны надевают свинцовую обувь за десять  дней

до состязания, чтобы натренировать ноги, так же претендент на престол  как

будто затруднял себе путь к нему промедлением и притворной  уклончивостью,

чтобы в конце  концов  тем  скорее  достигнуть  цели.  Поэтому  Иосиф  так

убедительно   распространялся   перед   Веспасианом   относительно   своей

преданности, своих надежд и знания его судьбы, что тот  не  мог  поступить

иначе, как склониться перед судьбой и богом, сказать "да".

   Но оказалось, что Веспасиан  мог  поступить  иначе.  Этот  человек  был

действительно высокомерен и тверд, словно  скала.  Ни  малейшего  шага  не

желал он делать сам; он хотел, чтобы до последней минуты его  подталкивали

и везли.

   - Вы глупец, мой еврей, - сказал он.  -  Ваши  восточные  царьки  могут

лепить себе короны из крови и дерьма;  мне  это  не  подходит.  Я  римский

крестьянин, я об этом и не думаю. У нас императоров делает армия, сенат  и

народ - не произвол. Император Вителлий утвержден законом. Я не бунтовщик.

Я за порядок и закон.

   Иосиф стиснул зубы. Он говорил со всей силой убеждения,  но  его  слова

отскакивали от  упрямца,  как  от  стены.  Веспасиан  действительно  хотел

невозможного,  хотел  сочетать  законное  с  противозаконным.   Продолжать

уговаривать Веспасиана бессмысленно, оставалось только покориться.

   Иосиф не мог решиться уйти, а Веспасиан не  отсылал  его.  Пять  долгих

минут  просидели  они,  безмолвствуя,  в  ночи.  Иосиф  -  опустошенный  и

смирившийся. Веспасиан - уверенный, спокойно дышащий.

   Вдруг маршал возобновил разговор  -  вполголоса,  но  взвешивая  каждое

слово:

   - Вы можете  передать  вашему  другу  Муциану,  что  я  уступлю  только

крайнему насилию.

   Иосиф поднял глаза, посмотрел на него,  облегченно  вздохнул.  Проверил

еще раз.

   - Но насилию вы уступили бы?

   Веспасиан пожал плечами.

   - Убить себя я  дам,  конечно,  неохотно.  Шестьдесят  лет  для  такого

здоровенного мужика, как я, - это не годы.

   Иосиф поспешно простился. Веспасиан знал:  еврей  сейчас  же  пойдет  к

Муциану, а сам он будет завтра  поставлен,  к  сожалению,  перед  приятной

необходимостью сделаться императором. Он человек  осторожный  и  строжайше

запретил и Кениде, и самому себе заранее предвкушать достижение цели, пока

эта цель действительно не будет достигнута. Теперь он наслаждался.  Воздух

шумно вырывался из его ноздрей. У него еще не  было  времени  обстоятельно

все обдумать: его ноги в тяжелых солдатских сапогах  топали  по  холодному

каменному полу комнаты.

   - Тит Флавий Веспасиан, император,  владыка,  бог.  -  Он  ухмыльнулся,

затем осклабился, вновь сделал серьезное лицо. - Ну, вот, - сказал он.

   Он бормотал вперемешку латинские и восточные  названия:  цезарь,  адир,

император, мессия. В сущности, смешно, что первым его провозгласил  еврей.

Это немножко раздражало Веспасиана: он чувствовал себя  связанным  с  этим

человеком крепче, чем желал бы.

   Ему захотелось  разбудить  Кениду,  сказать  этой  женщине,  так  долго

делившей с ним его успехи и неудачи: "Да, теперь скоро".  Но  это  желание

исчезло через мгновение. Нет, он сейчас должен  быть  один,  он  не  хочет

видеть никого.

   Нет, кое-кого хочет. Совсем чужого, который о нем ничего не  знал  и  о

котором он ничего  не  знал.  Опять  расправились  морщины  на  его  лице,

широком, злом, счастливом. Среди ночи послал он в дом к Иосифу и  приказал

прийти к нему жене Иосифа, Маре, дочери Лакиша из Кесарии.

   Иосиф только что вернулся  домой  после  разговора  с  Муцианом,  очень

гордый сознанием своего участия в том, что  завтра  его  римлянин  наконец

станет императором. Тем ниже упал он теперь. Как мучительно, что  римлянин

так унизил его, человека, который внушил ему эту великую идею. Этот наглый

необрезанный никогда не даст ему подняться из грязи его брака. Он повторял

про себя все те насмешливые прозвища, которые надавали маршалу:  дерьмовый

экспедитор, навозник. Прибавил  самую  непристойную  ругань  по-арамейски,

по-гречески, все, что приходило в голову.

   Мара, не менее испуганная, чем он, кротко спросила:

   - Иосиф, господин мой, я должна умереть?

   - Дурочка, - отозвался Иосиф.

   Она сидела перед ним смертельно бледная, жалкая, в прозрачной  сорочке.

Она сказала:

   - Месячные, которые должны были прийти три  недели  назад,  не  пришли.

Иосиф, муж мой, данный мне Ягве, послушай: Ягве благословил чрево мое. - И

так как он молчал, прибавила совсем тихо, покорно, с  надеждой:  -  Ты  не

хочешь держать меня у себя?

   - Иди, - сказал он.

   Она упала навзничь. Через некоторое время она поднялась, дотащилась  до

двери. Он же, когда она хотела идти, в чем была, добавил грубо, властно:

   - Надень свои лучшие одежды.

   Она подчинилась робко, нерешительно. Он осмотрел ее и  увидел,  что  на

ней простая обувь.

   - И надушенные сандалии, - приказал он.

   Веспасиан был весьма доволен ее пребыванием к насладился  ею  в  полной

мере. Он знал, что завтра, завтра его  объявят  императором,  и  тогда  он

навсегда покинет восток и вернется туда, где ему  надлежит  быть,  в  свой

Рим, чтобы навести в нем строгость и порядок. В глубине души  он  презирал

его, этот Восток, но вместе с тем любил какой-то странной, снисходительной

любовью. Во всяком случае, Иудея пришлась ему по  вкусу  -  эта  странная,

приносящая счастье, изнасилованная страна  послужила  полезной  скамеечкой

для  его  ног,  страна  оказалась  как  бы  созданной  для  подчинения   и

использования, и даже эта Мара, дочь Лакиша, именно потому, что  она  была

так тиха и полна презрительной кротости, пришлась ему по вкусу. Он смягчил

свой  скрипучий  голос,  положил  ее  озаренную  месяцем  голову  на  свою

волосатую  грудь,  перебирал  подагрическими  руками  ее  волосы,  ласково

твердил ей те немногие арамейские слова, которые знал:

   - Будь нежной, моя девочка. Не будь глупенькой, моя голубка.

   Он повторил это несколько раз, по возможности мягко, но все же  в  этом

было что-то равнодушное и презрительное. Он сопел. Он был приятно утомлен.

Велел ей вымыться и одеться, позвал камердинера,  приказал  увести  ее,  а

через минуту он уже  забыл  о  ней  и  спал  удовлетворенный,  в  ожидании

грядущего дня.

   Ночь была очень короткой, и уже светало, когда Мара вернулась к Иосифу.

Она шла с трудом, ощущая  тяжесть  каждой  кости,  ее  лицо  было  стерто,

дрябло, будто сделано из сырой плохой материи. Она сняла платье; медленно,

с трудом сдергивала его; сдернула, стала разрывать обстоятельно, с трудом,

на мелкие клочья. Потом взялась за сандалии, за  свои  любимые  надушенные

сандалии, рвала их ногтями, зубами,  и  все  это  медленно,  молча.  Иосиф

ненавидел ее за то, что она не жаловалась, что не возмутилась против него.

В нем жила только  одна  мысль:  "Прочь  от  нее,  уйти  от  нее!  Мне  не

подняться, пока я буду дышать одним воздухом с ней".

 

 

   Когда Веспасиан вышел из спальни, караульные встретили его почестями  и

приветствиями, которыми встречали только императора. Веспасиан осклабился:

   - С ума сошли, ребята?

   Но уже появился дежурный офицер и другие офицеры, и все  они  повторили

приветствие.  Веспасиан  сделал  вид,  что  сердится.  Однако  тут  пришли

несколько полковников и генералов с Муцианом во главе.  Все  здание  вдруг

оказалось полно солдат, солдаты наводнили площадь, все вновь и все  громче

повторяли  они  приветствие  императору,  а  городом   овладевало   бурное

воодушевление. Тем временем Муциан в настойчивой и  особенно  убедительной

речи потребовал от маршала, чтобы он не дал  родине  погибнуть  в  дерьме.

Остальные поддержали  его  бурными  кликами,  они  наступали  все  смелее,

наконец выхватили даже мечи, и так как они, дескать, все равно  уже  стали

бунтовщиками, то грозились его убить, если  он  не  станет  во  главе  их.

Веспасиан ответил своим излюбленным выражением:

   - Ну, ну, ну, полегче,  ребята.  Если  вы  так  уж  настаиваете,  я  не

откажусь.

   Одиннадцать солдат, стоявших в карауле и приветствовавших его  не  так,

как положено, он наказал тридцатью  палочными  ударами  и  дал  награду  в

семьсот сестерциев. Если они  желали,  то  могли  откупиться  от  тридцати

ударов тремя сотнями сестерциев. Пятерых  солдат,  получивших  и  удары  и

сестерции, он произвел в фельдфебели.

   Иосифу он сказал:

   - Я думаю, еврей, что теперь вы можете снять вашу цепь.

   Иосиф без  особого  чувства  благодарности  поднес  руку  ко  лбу,  его

смугло-бледное лицо выражало явное недовольство, резкий протест.

   - Вы ждали большего? - иронически заметил Веспасиан. И  так  как  Иосиф

молчал, он грубо прибавил: - Изреките же наконец! Я ведь не пророк.  -  Он

уже давно угадал, чего желает Иосиф, но ему хотелось,  чтобы  тот  сам  об

этом попросил. Но здесь вмешался добродушный Тит:

   - Доктор Иосиф,  вероятно,  ждет,  чтобы  ему  разрубили  цепь.  -  Так

освобождали людей, которые были задержаны неправильно.

   - Ну, хорошо, - пожал плечами Веспасиан. Он позволил, чтобы снятию цепи

был придан характер пышной церемонии.

   Иосиф, теперь уже свободный человек, низко склонился, спросил:

   - Могу я отныне носить родовое имя императора? (*108)

   - Если это вам что-нибудь даст, - заметил Веспасиан, - я не возражаю.

   И Иосиф бен Маттафий, священник первой череды при Иерусалимском  храме,

стал с того времени именоваться Иосифом Флавием.

 

 

Hosted by uCoz