Лион Фейхтвангер

Иудейская война

                                                                                                                                                                      

 

   Иосиф шел вдоль полого поднимавшихся улиц Нового  города  (*59),  через

базары торговцев  готовым  платьем,  через  рынок  Кузнецов,  через  улицу

Горшечников. И снова отметил с удовлетворением, что  в  Новом  городе  все

больше  развивается  торговля,   промышленность,   жизнь.   Здесь   Иосифу

принадлежали земельные участки, которые владелец стекольной фабрики, Нахум

бен Нахум, охотно купил бы у него.  Иосиф  уже  было  решил  уступить  их.

Теперь, после великой победы, он раздумал. Стеклодув  Нахум  ждет  ответа.

Иосиф сейчас зайдет к нему и откажется. Он  построит  себе  дом  здесь,  в

Новом городе.

   Стеклодув Нахум бен Нахум сидел перед  своей  мастерской  на  подушках,

скрестив ноги. У него в головах, над  входом,  висела  эмблема  Израиля  -

гроздь винограда из цветного  стекла.  Он  встал,  чтобы  поздороваться  с

Иосифом, и предложил ему сесть. Иосиф опустился  на  подушки  с  некоторым

усилием, он отвык от такой позы.

   Нахум бен Нахум был статный плотный человек лет пятидесяти.  Прекрасные

живые  глаза,  которыми  славились   жители   Иерусалима,   свежее   лицо,

обрамленное  густой  четырехугольной  черной  бородой,  где  лишь  изредка

поблескивали седые нити. Нахуму очень хотелось узнать, как решил Иосиф, но

он не подал и виду, а завел неторопливый разговор о политике. Может  быть,

хорошо, чтоб и молодые люди взялись наконец за  кормило  правления.  После

этой победы, одержанной "Мстителями", господам правителям из  Зала  совета

следовало бы с ними объединиться. Он говорил  оживленно,  но  твердо  и  с

достоинством.

   Иосиф внимательно слушал. Узнать, как смотрит на вещи Нахум  бен  Нахум

после великой победы при Бет-Хороне, было интересно. Его  мнение  отражало

мнение большинства иерусалимских горожан. Всего неделю назад все они  были

еще против "Мстителей Израиля"; теперь они  об  этом  забыли,  теперь  они

убеждены, что давно следовало допустить маккавеев к власти.

   Из дома вышел доктор Ниттай,  дальний  родственник  Иосифа  со  стороны

матери, пожилой, ворчливый. Ниттай находился также в родстве с  владельцем

стекольного завода, и тот взял его в дело. Правда доктор Ниттай  ничего  в

деле не смыслит; но каждая  фирма  считалась  более  почтенной,  если  она

принимала к себе ученого и уделяла ему часть доходов, "давала ему на зуб",

как выражались по этому поводу с набожностью и  легким  презрением.  Итак,

доктор Ниттай, раздражительный и молчаливый, жил  в  доме  стеклодува.  Он

считал великим благодеянием уже одно то, что разрешает  владельцу  фабрики

вести дело под фирмой; "Доктор Ниттай и Нахум" и содержать себя.  Если  он

не был занят дискуссиями в университете при храме, то сидел перед домом на

солнце; раскачиваясь,  держа  перед  собой  свиток  с  Писанием,  повторяя

нараспев доказательства и возражения в пользу  или  против  тех  или  иных

толкований. И никто тогда не смел  ему  мешать;  ибо  нарушающий  изучение

Священного писания, чтобы сказать: "Взгляни, как прекрасно это дерево",  -

как бы истребляет нечто.

   На этот раз, однако, он не был занят изучением, и поэтому Нахум спросил

его, не стоит ли  и  он  за  то,  чтобы  включить  "Мстителей  Израиля"  в

правительство? Доктор Ниттай нахмурился.

   - Не делайте себе  из  веры  лопату,  -  сказал  он  сердито,  -  и  не

старайтесь копать ею. Писание существует не для того, чтобы вычитывать  из

него политику.

   Завод и магазин  Нахума  торговали  вовсю.  Благодаря  богатой  военной

добыче город был наводнен деньгами,  и  люди  охотно  покупали  знаменитое

нахумовское  стекло.  Нахум  с  достоинством  приветствовал   покупателей,

предлагал им остуженные на снегу напитки, конфеты. Великая,  блистательная

победа, не правда ли? Коммерческие дела идут превосходно, хвала богу. Если

так будет  продолжаться,  то  скоро  можно  будет  обзавестись  такими  же

большими складами, как склады братьев Ханан  под  кедрами  Масличной  горы

(*60). "Тот, кто питается трудами  рук  своих,  стоит  выше,  чем  человек

богобоязненный", - не совсем кстати процитировал он. Однако  достиг  цели:

доктор Ниттай рассердился.

   Старик мог бы привести немало противоположных цитат, но он  оставил  их

при себе;  ибо  когда  он  начинал  волноваться,  его  вавилонский  акцент

становился особенно заметен, и Иосиф  со  всей  почтительностью  вышучивал

его.

   - Вы, вавилоняне, разрушили храм (*61), - говорил он обычно,  а  доктор

Ниттай не выносил никакого поддразнивания.

   Итак, он не участвовал в разговоре, он не занимался  изучением  Библии,

он просто сидел, греясь на солнце, и о чем-то грезил, глядя перед собой. С

тех пор как он перекочевал со своей родины, из вавилонского города Неардеи

в Иерусалим, восьмой череде священников,  череде  Авии  (*62),  к  которой

принадлежал и он, нередко выпадал жребий совершать служение в  храме.  Ему

много раз приходилось  приносить  к  алтарю  отдельные  части  жертвенного

животного. Но его высшая мечта, состоявшая в том, чтобы  однажды  высыпать

на  алтарь  священный  ладан  из  золотой  чаши,  еще  ни  разу  не   была

осуществлена. Когда раздавался вой  Магрефы,  стозвучного  гидравлического

гудка,  извещавшего  о  том,  что  вот   сейчас   совершается   жертвенное

воскурение, его охватывала глубокая зависть к священнику, на долю которого

выпала эта благословенная задача. Он обладал всеми данными  для  этого,  у

него не было ни одного из  ста  сорока  семи  телесных  изъянов,  делающих

священника непригодным для служения. Однако он уже не молод. Даст  ли  ему

Ягве вытянуть жребий и совершить жертвенное воскурение?

   Тем временем Иосиф сказал фабриканту о  том,  что  решил  не  продавать

участков. Нахум принял эту весть без малейших признаков гнева.

   - Ваше решение да принесет нам обоим счастье, доктор и господин мой,  -

сказал он вежливо.

   Пришел молодой Эфраим, четырнадцатилетний мальчик, младший сын  Нахума.

Он носил перевязь с начальными буквами девиза маккавеев. Это был  красивый

румяный подросток, но сейчас пламя жизни пылало в нем  особенно  ярко.  Он

видел Симона бар Гиору, героя. Удлиненные глаза на  горячем  смуглом  лице

Эфраима сияли воодушевлением. Может быть, нехорошо,  что  сегодня  мальчик

убежал из мастерской. Но не мог же он пропустить великое служение в храме.

И был вознагражден: он видел Симона бар Гиору.

   Иосиф уже собирался уходить,  когда  появился  и  старший  сын  Нахума,

Алексий.  Он  был  статен  и  плотен,  как  отец,  с   такой   же   густой

четырехугольной бородой и румяным лицом; но  глаза  казались  тусклее;  он

часто покачивал головой, часто  поглаживал  бороду  огрубевшими  пальцами,

потрескавшимися от постоянных прикосновений к горячим  массам.  В  нем  не

было такого спокойствия, как в отце, он  всегда  казался  чем-то  занятым,

озабоченным. Увидев Иосифа, он оживился. Нет, теперь Иосифу  нельзя  уйти.

Пусть Иосиф поможет ему убедить отца, еще, быть может, не поздно, покинуть

Иерусалим.

   - Вы знаете Рим, вы были там, - убеждал его Алексий.  -  Скажите  сами,

разве то, что делают сейчас маккавеи, не приведет  к  катастрофе?  У  меня

прекрасные связи, друзья-коммерсанты  в  Неардее,  в  Антиохии,  в  Батне.

Клянусь жизнью моих детей - в любом городе за границей я в  три  года  так

поставлю дело, что оно не уступит здешнему. Уговорите отца уйти  из  этого

опасного места.

   Мальчик Эфраим накинулся на брата, его прекрасные глаза  стали  черными

от гнева.

   - Ты недостоин того, чтобы жить в такую  эпоху!  Все  на  меня  смотрят

косо, оттого что у меня такой брат. Иди-ка лучше к тем, кто жрет  свинину!

Ягве изверг тебя из уст своих!

   Нахум останавливал мальчика, но нерешительно. Он и сам неохотно  слушал

речи своего сына Алексия. Правда, ему  не  раз  становилось  жутко,  когда

буйствовали  "Мстители  Израиля",   и   он,   подобно   другим   "Подлинно

правоверным",  отказывался  иметь  с  ними  дело;  но  теперь  почти  весь

Иерусалим признал маккавеев, и нельзя говорить такие вещи,  какие  говорил

Алексий.

   - Не слушайте моего сына Алексия, доктор Иосиф, - сказал  Нахум.  -  Он

хороший сын, но все у него должно быть не так, как у людей.  Вечно  голова

набита всякими нелепыми идеями.

   Иосиф знал, что именно этим нелепым идеям Алексия завод  Нахума  обязан

своим процветанием. Нахум бен Нахум вел дела своей мастерской по старинке,

как их вели отец и дед. Выделывал одно и то же, продавал  одно  и  то  же.

Ограничивался иерусалимским рынком. Ходил на биржу, на  "Киппу",  заключал

через нотариусов торжественные и обстоятельные сделки  и  следил  за  тем,

чтобы они хранились в городском архиве. Отважиться на большее казалось ему

дурным. Когда в Иерусалиме  появилась  вторая  фабрика  стекла,  Нахум  со

своими простыми приемами не смог  бы  устоять  против  конкуренции.  Тогда

вмешался Алексий. До сих пор в мастерских  Нахума  работа  выполнялась  по

большей части вручную, Алексий же модернизировал  производство,  и  теперь

применялась  только  длинная  стеклодувная  трубка,  из  которой   рабочие

выдували красивые округлые сосуды, так же как бог вдувает  в  человеческое

тело дыхание жизни. Кроме того, Алексий увеличил  примесь  истолченного  в

порошок кварца в стекольной массе, открыл  крайне  рентабельный  филиал  в

Верхнем городе, где продавалось только роскошное стекло. Посылал товар  на

большие торговые рынки в Газу, Кесарию и на ежегодную ярмарку  в  Батну  в

Месопотамии. Алексию, которому едва минуло тридцать лет, пришлось  вводить

все эти новшества, непрерывно борясь с отцом.

   Вот и  сегодня  Нахум  изливал  свое  негодование  на  сына  и  на  его

сверхосторожные, предостерегающие речи. После такой пощечины  римляне  уже

никогда не придут в Иерусалим. А если придут - их  отбросят  за  море.  Во

всяком случае, он, Нахум бен Нахум, оптовый торговец, ни за что не покинет

своего стекольного завода и не уйдет из Иерусалима.

   - Стекло сначала вылепляли руками, потом его выдували из трубки, и Ягве

благословлял это производство. Веками были мы стеклодувами в Иерусалиме  и

стеклодувами в Иерусалиме останемся.

   Отец  и  сын  сидели  на  подушках,  внешне  спокойные,  но  оба   были

взволнованы, и оба порывисто гладили свои четырехугольные  черные  бороды.

Мальчик Эфраим гневно смотрел на брата; было  ясно,  что  только  почтение

перед отцом удерживает его от того, чтобы не обрушиться на Алексия.  Иосиф

переводил взгляд с одного на другого. Алексий сидел  спокойно,  он  вполне

владел собой, даже улыбался, но Иосиф отлично видел,  как  грустно  ему  и

горько. Наверное, Алексий прав, но его  осторожность  казалась  скучной  и

презренной перед стойкостью отца и надеждами мальчика.

   И снова Алексий начал взывать к разуму Нахума:

   - Если римляне перестанут впускать в город наши транспорты песка с реки

Бела (*63), нам останется только прикрыть завод. Вы, конечно, другое дело,

доктор Иосиф, вы политический деятель, вам надо оставаться  в  Иерусалиме.

Но мы, простые купцы...

   - Крупные коммерсанты, - мягко поправил его Нахум и погладил бороду.

   - ...Так не лучше ли нам как можно скорее убраться из Иерусалима?

   Однако Нахум не хотел об этом и слышать. Он резко переменил тему.

   - Наша семья, - заявил он Иосифу, - во всем крепка. Когда умер  дед,  -

память о праведном  да  будет  благословенна,  -  у  него  еще  оставалось

двадцать восемь зубов, а когда умер отец, - память о  праведном  да  будет

благословенна, - у него было тридцать. Мне сейчас за пятьдесят, и  у  меня

целы все тридцать два зуба, а мои волосы почти не поседели и не падают.

   Когда Иосиф хотел удалиться, Нахум предложил ему пойти вместе с  ним  в

мастерскую и выбрать себе подарок. Ибо еще  продолжается  праздник  победы

при Бет-Хороне, а без подарка нет и праздника.

   Печь дышала нестерпимым жаром, в мастерской стоял  плотный  дым.  Нахум

непременно хотел навязать Иосифу роскошную вещь - большой прекрасной формы

кубок в виде яйца, наружная поверхность которого была филигранной  работы:

казалось, весь он одет стеклянной сеткой. Нахум запел старую песенку:

   - "Если только раз, если только нынче, есть  роскошный  кубок  у  меня,

пусть он завтра разобьется..."

   Однако Иосиф, как того требовали приличия,  отказался  от  драгоценного

подарка и удовольствовался предметом более скромным.

   Мальчик Эфраим не мог удержаться, чтобы в дыму  и  зное  мастерской  не

затерять новый бешеный политический спор с братом.

   - Ты был на великом галлеле? - накинулся он на Алексия. - Конечно, нет.

Ягве покарал тебя слепотой. Но теперь меня уж не отговорят;  я  вступаю  в

гражданскую оборону.

   Алексий насмешливо скривил рот. На слова пылкого  мальчика  он  отвечал

только молчанием да смущенной улыбкой. Как охотно уехал бы он  с  женой  и

двумя маленькими детьми из Иерусалима! Но он был глубоко привязан к  своей

семье, к своему прекрасному сумасбродному  отцу  Нахуму  бен  Нахуму  и  к

своему прекрасному сумасбродному брату Эфраиму. Один он  в  семье  обладал

здравым смыслом. И он должен остаться, чтобы оберечь их от худшего.

   Наконец Иосиф ушел.  Дверь  с  большой  стеклянной  виноградной  кистью

закрылась за ним, и после жары и дыма он радостно вдохнул приятный  свежий

воздух. Алексий проводил его часть дороги.

   - Вы видите, - сказал он, -  как  всех  охватывает  безрассудство.  Еще

неделю тому назад мой отец был  против  маккавеев.  Хоть  вы-то  сохраните

благоразумие, доктор Иосиф. У вас пристрастия. Отрешитесь от некоторых  из

них и сохраните трезвость рассудка. Вы - наша надежда. От души  желал  бы,

чтобы завтра в Зале совета вас призвали в правительство.

   А Иосиф втайне думал: "Он хочет, чтобы я был таким же бесстрастным, как

он сам". Алексий же, прощаясь, сумрачно проговорил:

   - Хотел бы я, чтобы эта победа нам не была дана.

   За полчаса до начала собрания Иосиф вошел  в  зал.  Но  оказалось,  что

почти все члены законодательных корпораций уже здесь. Господа из  Коллегии

первосвященника - в официальных голубых одеждах, участники Великого совета

- в белых с голубым праздничных облачениях,  члены  Верховного  суда  -  в

белом с красным. Странно выделяли среди всех этих людей вооруженный  Симон

бар Гиора с группой своих офицеров.

   Едва Иосиф вошел, как к нему бросился его друг Амрам.  Будучи  до  того

фанатичным приверженцем партии "Неизменно справедливых",  он  в  последнее

время примкнул  к  "Мстителям  Израиля".  С  тех  пор  как  Иосиф  добился

освобождения  трех  мучеников,  Амрам   был   предан   ему   с   удвоенной

страстностью.

   То,  что  он  сообщил,  доставило   Иосифу   огромное   удовлетворение.

Галилейские партизаны  перехватили  римского  курьера  и  отняли  у  него,

по-видимому, весьма важное письмо. Симон бар Гиора показал письмо  доктору

Амраму, которого очень ценил. В этом  письме  полковник  Павлин,  адъютант

Цестия,  наспех  и  откровенно  рассказывал  кому-то  из  своих  друзей  о

поражении Двенадцатого легиона. Не  было,  писал  он,  решительно  никаких

разумных оснований для пресловутого приказа об отступлении. Просто  у  его

начальника сдали нервы. И причиной этой истерики, этого странного горького

каприза судьбы послужил такой вздор,  как  самоубийство  трех  сумасшедших

тибурских стариков. Его начальник всю жизнь верил только в разум.  Нелепая

и  героическая  смерть  этой  тройки  его  глубоко  потрясла.   Выставлять

регулярные войска против города, состоявшего из фанатиков  и  сумасшедших,

показалось ему лишенным смысла. Он перестал бороться. Он отступил.

   Иосиф прочел письмо, ему стало жарко под  жреческой  шапочкой,  хоть  и

стоял свежий ноябрьский день. Это письмо явилось  огромным,  замечательным

подтверждением  его   правды.   Не   раз   охватывало   его   сомнение   в

целесообразности завоеванной им амнистии.  И  когда  римляне,  когда  даже

"Неизменно справедливые" то и дело приводили эту амнистию трех старцев как

доказательство мягкости римской администрации, ему начинало казаться,  что

Юст, со своей голой математикой, действительно прав. Но теперь становилось

ясно, что дело Иосифа все же привело к добру. "Да, доктор и  господин  Юст

из  Тивериады,  мое  поведение  было,  может  быть,  неразумно,  но  разве

последствия блестяще не оправдали его?"

   Первосвященник Анан открыл заседание. Сегодня ему  предстояла  нелегкая

задача. Он стоял  во  главе  "Неизменно  справедливых",  руководил  крылом

крайних правых  аристократов,  которые  находились  под  защитой  римского

оружия  и  потому  безжалостно  и  высокомерно  отказывали  ремесленникам,

крестьянам и пролетариям в каком бы то ни было облегчении их  участи.  Его

отец и три брата занимали, один за другим пост первосвященника, эту высшую

должность  в  храме  и   в   государстве.   Спокойный,   хладнокровный   и

справедливый, он казался наиболее  подходящим  человеком  для  сношений  с

римлянами:  и  вот  его  соглашательская   политика   потерпела   позорное

поражение. Иудея стоит на пороге войны - и разве война  уже  не  началась?

Что же теперь скажет и сделает первосвященник Анан? Спокойно, как  всегда,

стоял он в одеянии гиацинтового цвета;  ему  не  пришлось  напрягать  свой

глубокий голос - едва он заговорил,  наступила  тишина.  Он  был  поистине

храбрым человеком. Он сказал, словно ничего не произошло:

   - Я очень удивлен, что вижу здесь, в Зале совета, господина Симона  бар

Гиору. Мне кажется, солдат решает все только на поле  битвы.  Как  следует

поступать в дальнейшем с этим храмом и со страной  Израиля,  зависит  пока

еще от Коллегии первосвященника от  Великого  совета  и  Верховного  суда.

Поэтому предлагаю господину Симону бар Гиоре и его офицерам удалиться.

   Со  всех  сторон  раздались  протестующие  крики.  Партизанский   вождь

осмотрелся вокруг, словно не понимая. Анан продолжал все тем же негромким,

глубоким голосом:

   - Но так как господин  Симон  бар  Гиора  оказался  здесь,  то  я  хочу

все-таки спросить его: кому из властей сдал он отнятые у римлян сокровища?

   Деловитость этого  вопроса  подействовала  отрезвляюще.  Офицер,  густо

покраснев, задорно ответил:

   - Сокровища у начальника храмового управления.

   Все  головы  повернулись  к  молодому  элегантному  доктору   Элеазару,

безучастно смотревшему перед собой. Затем с коротким  поклоном  Симон  бар

Гиора удалился.

   Едва он вышел, как доктор Элеазар перестал сдерживаться: никто в народе

не поймет, как мог первосвященник  так  высокомерно  удалить  с  заседания

героя Бет-Хорона! "Мстители Израиля" больше не желают  терпеть  бесплодный

рационализм этих господ. Разве они, расчетливые и  маловерные,  упорно  не

твердили, что невозможно бороться  с  римскими  войсками?  Хорошо,  а  где

теперь Двенадцатый легион? Бог стал на сторону тех, кто  не  хочет  больше

ждать; он совершил чудо.

   -  У  Рима  двадцать  шесть  легионов!  -  крикнул  один   из   молодых

аристократов. - Вы что, думаете, бог сотворит еще двадцать пять чудес?

   - Смотрите, чтобы ваших слов не услышали за этими стенами, -  пригрозил

ему Элеазар. - Народ больше не склонен выслушивать столь плоские  остроты.

Момент требует перераспределения власти. Вы будете сметены, все те, кто не

принадлежит  к   "Мстителям   Израиля",   если   во   вновь   образованном

правительстве национальной самообороны  не  предложите  Симону  бар  Гиоре

место и голос.

   - Я не намерен предлагать господину Симону  место  в  правительстве,  -

сказал первосвященник Анан. - Кто-нибудь из господ  имел  это  в  виду?  -

Медленно обводил он присутствующих спокойным взглядом  серых  глаз,  узкое

продолговатое лицо под  голубой  с  золотом  первосвященнической  повязкой

казалось безучастным. Все молчали.  -  Как  вы  полагаете,  на  что  нужно

употребить те средства, которые вам передал господин Симон? - спросил Анан

начальника храмового управления.

   - Эти средства  предназначаются  исключительно  для  нужд  национальной

самообороны, - ответил доктор Элеазар.

   - И больше ни для каких правительственных нужд? - спросил Анан.

   - Я не знаю иных правительственных нужд, - возразил доктор Элеазар.

   - Смелые действия вашего друга, - сказал первосвященник,  -  вызвали  к

жизни обстоятельства, вследствие которых нам показалось уместным  передать

некоторые из наших полномочий храмовому управлению. Но  вы  сами  поймете,

что мы нашей компетенции с вами делить не можем, если вы смотрите на  наши

задачи так узко.

   -  Народ  требует,  чтобы  было  создано   правительство   национальной

самообороны, - упрямо продолжал молодой Элеазар.

   - Такое правительство и будет создано, - отозвался первосвященник, - но

боюсь, что доктору Элеазару бен Симону придется отказаться  от  участия  в

нем. В трудные времена в Израиле существовали такие правительства, где  не

сидело ни одного финансиста и  ни  одного  солдата,  только  священники  и

государственные деятели. И  это  были  не  самые  плохие  правительства  в

Израиле. - Он обратился к собранию: - Закон предоставляет доктору Элеазару

бен Симону  право  самостоятельно  решать  вопрос  о  денежных  имуществах

храмового  управления.  Касса  правительства  пуста,  денежная  наличность

доктора Элеазара благодаря добыче взятой при Бет-Хороне,  увеличилась,  по

крайней мере,  на  десять  миллионов  сестерциев  (*64).  Желаете  ли  вы,

господа, чтобы мы включили доктора Элеазара в состав правительства?

   Многие встали, сердито протестуя, и  угрожающе  потребовали,  чтобы  он

снял свое предложение.

   - Мне нечего брать назад  и  нечего  добавлять,  -  прозвучал  негромко

глубокий голос первосвященника. - Деньги в наши  трудные  времена  -  вещь

весьма важная, участие же  пылкого  доктора  Элеазара  в  правительстве  я

считаю только тормозом. Все "за" и "против" ясны. Перехожу к голосованию.

   - Голосовать незачем, - заявил серый от волнения доктор  Элеазар.  -  Я

сам уклоняюсь от участия в таком правительстве. - Он встал и, не прощаясь,

покинул безмолвствующее собрание.

   - У нас нет ни денег, ни  солдат,  -  задумчиво  сказал  доктор  Яннай,

управляющий финансами Великого совета.

   - Но за нас, - сказал первосвященник, - бог, право и разум.

   Установили  программу  действий  правительства  на  ближайшие   недели.

Коллегия первосвященников, Великий совет и Верховный суд, тщательно изучив

создавшееся положение, вынесли следующую резолюцию:  они  не  находятся  в

состоянии войны с Римом. Мятежные действия  совершены  отдельными  лицами,

власти за них  не  ответственны.  Иудейское  центральное  правительство  в

Иерусалиме должно, при  данных  условиях,  объявить  мобилизацию.  Но  оно

исключает из нее область,  непосредственно  подчиненную  Риму,  Самарию  и

прибрежную полосу.  Правительство  строжайше  запрещает  всякое  действие,

которое может быть истолковано как нападение. Его  программа:  вооруженный

мир.

   Бороться против спокойствия и хладнокровия этих стариков  было  трудно.

Тут же стало ясно, что, несмотря  на  победу  при  Бет-Хороне,  "Неизменно

справедливые" и "Подлинно правоверные" останутся у власти. А Иосиф  пришел

на это заседание с такими надеждами!  Он  знал,  что,  если  страна  будет

поделена, кое-что достанется и ему, и  теперь  он  уже  наверное  окажется

среди сытых и все же прожорливых богачей и сможет урвать себе кусок. Право

на это ему давала хотя бы его неистовая  жажда.  Но  во  время  обсуждения

программы действий из него ушла всякая надежда, как вино из дырявых мехов.

Мозг его опустел. Когда он сюда пришел, то был  уверен,  что  скажет  этим

людям что-то столь значительное, после чего они непременно предоставят ему

руководящую роль. Теперь же он понял, что и  этот  день,  и  этот  великий

случай пройдут мимо,  он  останется  внизу,  как  и  был,  только  алчущим

честолюбцем.

   Для осуществления  программы  вооруженного  мира  правительство  решило

назначить над каждым из семи округов  по  два  комиссара  с  диктаторскими

полномочиями. Иосиф уныло сидел на своем месте, в одном из  задних  рядов.

Какое ему до всего этого дело? Ведь предложить его никто не догадается.

   Иерусалим - город и окрестности - был уже  отдан,  за  ним  последовали

Идумея,  Тампа,  Гофна.  Теперь  решался  вопрос  о  северной  пограничной

области, о богатой крестьянской  провинции  Галилее.  Здесь  у  "Мстителей

Израиля" было больше всего приверженцев. Отсюда  началось  освободительное

движение,  и  здесь  находились  наиболее  сильные  союзы  обороны.   Было

предложено послать  в  эту  провинцию  старого  доктора  Янная,  дельного,

рассудительного человека, лучшего финансиста Великого совета. Вдруг Иосифа

словно  рвануло  из  его  пустоты.  Эта  восхитительная   страна,   с   ее

богатствами, с ее медлительными,  задумчивыми  людьми!  Эта  удивительная,

трудная, загадочная провинция!.. И ее  хотят  отдать  старику  Яннаю?  Он,

конечно, превосходный теоретик,  заслуженный  специалист  по  политической

экономии, но все же он не для Галилеи. Иосифу хотелось крикнуть: "Нет!"  -

он привстал, наклонился вперед; соседи посмотрели на него, но он ничего не

сказал, - ведь все было бы напрасно, -  он  только  тяжело  вздохнул,  как

вздыхает тот, кто мог бы многое сказать, но оставляет это при себе.

   Сидевшие близко от него улыбнулись  неумению  этого  молодчика  владеть

собой. Еще один человек видел его негодующий порыв, его отчаяние.  И  этот

человек не улыбался. Он сидел далеко впереди. Случайно заметил  он  резкое

движение Иосифа, ибо обычно держал желтые морщинистые веки опущенными. Это

был верховный судья Иоханан бен Заккаи, маленький человечек, очень старый,

увядший, ректор храмового университета. Когда  после  единодушных  выборов

комиссара  Янная  присутствующие  нерешительно  смолкли,   ожидая,   чтобы

кто-нибудь назвал второе имя, ректор  поднялся.  Неожиданно  ярко  и  живо

светились его глаза на сморщенном личике, иссеченном  тысячью  морщин.  Он

сказал:

   -  Я  предлагаю  вторым  комиссаром  для  Галилеи  доктора  Иосифа  бен

Маттафия.

   Иосиф,  на  которого  теперь  все  смотрели,  сидел,  словно  скованный

странной неподвижностью. За этот день  он  десятки  раз  пережил  в  своем

воображении надежду и отказ, вкусил до дна исполнение и разочарование; то,

что назвали его имя, теперь уже не взволновало его. Он сидел опустошенный,

словно речь шла о ком-то постороннем.

   Других это предложение изумило. По каким мотивам кроткий,  высохший  от

старости Иоханан бен Заккаи, уважаемый законодатель, назвал этого молодого

человека? Ведь Иосиф до  сих  пор  не  зарекомендовал  себя  ни  на  каком

ответственном посту; наоборот, с того времени, как  он  одержал  ничтожную

победу в деле трех невинных и завоевал симпатии масс, он  явно  кокетничал

своим сочувствием Голубому залу. Может быть, судья  считал  полезным  дать

старику Яннаю молодого товарища, популярного и среди "Мстителей  Израиля"?

Да, вероятно, так оно и есть. Предложение заслуживало внимания.  Пыл  этих

маккавеев, как только они  достигают  почета  и  власти,  быстро  угасает.

Доктор Иосиф будет в Галилее покладистее,  чем  в  Риме  и  Иерусалиме,  а

трезвой  мудрости  старого  теоретика  финансов  Янная  небольшая  примесь

юношеской пылкости Иосифа не повредит.

   Тем временем Иосиф очнулся от своего оцепенения. Кажется, кто-то назвал

его имя? Кто-то? Иоханан бен Заккаи, верховный судья.  Ребенком  Иосиф  не

раз ощущал с робостью, как на его голову  ложится  легкая  благословляющая

рука этого кроткого человека. Будучи в Риме, он узнал, что даже там старик

слыл одним из мудрейших людей на земле. Иоханан достиг  этого  без  всяких

усилий, одним  воздействием  своей  личности.  Подобный  склад  характера,

тихого и нечестолюбивого, был Иосифу чужд, вызывал  почти  жуткое  чувство

тревоги и угнетал; Иосиф охотнее всего сошел бы с  пути  Иоханана.  И  вот

именно Иоханан предложил теперь Иосифа.

   Молодой  человек  был  глубоко  взволнован,  когда   собрание   приняло

предложение судьи. Люди, избравшие Иосифа, были мудры  и  добры.  Он  тоже

будет добрым и мудрым. Он отправится в Галилею не  в  качестве  одного  из

"Мстителей Израиля" и  без  честолюбивых  вожделений...  Он  будет  тих  и

смиренен, будет ждать, чтобы дух истины осенил его.

   Вместе  со  стариком  Яннаем  подошел  он  к   первосвященнику,   чтобы

проститься. Холодный и ясный,  как  всегда,  стоит  перед  ним  Анан.  Его

директивы вполне определенны: Галилея находится  под  наибольшей  угрозой.

Необходимо во что бы то ни стало поддержать в этой провинции спокойствие.

   - В сомнительных случаях лучше ничего не  предпринимать,  чем  идти  на

риск.  Дождитесь  указаний  из  Иерусалима.   Всегда   ориентируйтесь   на

Иерусалим. У Галилеи  сильные  отряды  гражданской  обороны.  Перед  вами,

господа, задача держать эти отряды  в  распоряжении  Иерусалима.  -  Лично

Иосифу он сказал еще, рассматривая его без особого благоволения: - Мы  вам

доверили ответственную должность. Надеюсь, мы не ошиблись.

   Иосиф выслушал указания первосвященника вежливо, почти смиренно. Однако

их восприняло только его ухо. Разумеется,  пока  он  в  Иерусалиме,  нужно

подчиняться первосвященнику. Но как только он перейдет границу Галилеи, он

отвечает только перед одним человеком - перед самим собой.

   Вечером Анан сказал Иоханану бен Заккаи:

   - Надеюсь, мы поступили не слишком опрометчиво, послав этого Иосифа бен

Маттафия в Галилею? Им движет только честолюбие.

   - Возможно, - отозвался Иоханан бен Заккаи, - что  есть  люди  надежнее

его. Вероятно, многие годы будет казаться,  что  он  действует  лишь  ради

себя. Но пока он жив, я  буду  верить,  что  он  в  конце  концов  все  же

действует ради нас.

 

 

 

 

Hosted by uCoz